Игорь Кадочников – Паук (страница 4)
Он наблюдал
Напротив, под вывеской «Кафе Оазис», светившейся неоновым розовым светом, вывалилась шумная группа. Молодые люди, смеясь, толкаясь, стали расходиться. Среди них выделялось одно пятно цвета – девушка в ярко-красном пальто до колен. Пальто было хорошим, новым, явно не по карману среднестатистической жительницы Берёзовска. «На чьи?» – прошипела в голове Максима злобная мысль. Девушка отстала от группы, махнув рукой на чьи-то приглашения продолжить вечер. Ее лицо, освещенное неоновой вывеской, показалось Максиму знакомым. Не Лера, не Татьяна, не Алина. Но что-то в ней было… то же самое. Легкомысленная улыбка, блестящие от выпитого глаза, уверенность в своей неотразимости. «Она из их породы. Такая же».
Девушка достала из сумочки телефон – дорогой, последней модели. Яркий экран осветил ее лицо: правильные черты, аккуратный носик, губы, подкрашенные блеском. Она быстро набрала номер, прижала трубку к уху, и через секунду ее лицо озарилось широкой, сияющей улыбкой. Смех, легкий и звонкий, как колокольчик, разорвал тишину улицы.
«Да-да, представляешь? Они такие скучные! – ее голос, чуть громче, чем нужно, долетел до Максима сквозь шум ветра. – Нет, я ушла! Сказала, что голова болит… Нет, не скучно! Я же к тебе еду! Через двадцать минут буду! Скучаю безумно!»
Она сделала игривую паузу, прикусив губу. «И я тебя… Очень! Приготовь шампанское, ладно? И… то платье? То самое… черное?» Еще один счастливый смешок. «Да! Хочу тебя снова в нем видеть! Пока-пока, моя муха!»
Она бросила телефон в сумочку, поправила воротник пальто и, все еще улыбаясь своим мыслям, бодро зашагала по тротуару в сторону спального района, туда, где улочки становились темнее и безлюднее. Красное пальто мелькало в просветах между фонарями, как сигнальный огонь.
«Моя муха… – мысль Максима была похожа на ржавый гвоздь, вонзающийся в мозг. – Новый „кролик“. Новый лох, которого она доит. Улыбается ему, обещает платья… А завтра найдет другого. Или он узнает, что она…» Воспоминания о Лере, о ее смехе, о ее лживой ласке нахлынули волной горечи и ярости. «Они все одинаковые! Играют. Ломают. Бросают. Как вещи!»
Рука в кармане сжала нож так, что костяшки побелели. Холод металла стал обжигающим. «Она заслуживает. Заслуживает наказания. Как они все. Она – последняя капля. Начало.»
«Она даже не подозревает…» – прошептал Максим, и его голос прозвучал чужим, низким и зловещим в темноте арки. В нем не было сомнения. Только ледяная решимость.
Он выскользнул из тени, как призрак, и двинулся за ней. Его тяжелые кирзовые сапоги стучали по асфальту, но звук терялся в порывах ветра и шуме города. Он шел, сохраняя дистанцию в двадцать-тридцать метров, сливаясь с тенями домов, его взгляд прикованный, немигающий, был устремлен на мелькающее красное пятно.
Девушка шла быстро, уверенно, погруженная в свои сладкие мысли о предстоящем свидании. Иногда она напевала что-то под нос, крутила на пальце ключи. Она свернула с относительно освещенной улицы Ленина в переулок Строителей. Здесь фонари были реже, а тени – гуще и длиннее. Окна старых общежитий и гаражей глядели на улицу темными провалами. Запах сырости и помоек стал сильнее.
«Идеально…» – подумал Максим, ускоряя шаг. Адреналин начал подкачиваться в кровь, гнать холод прочь, заменяя его лихорадочным жаром. Сердце колотилось, но не от страха – от предвкушения. От предчувствия справедливости. Его правая рука уже не сжимала, а поглаживала рукоять ножа в кармане, как любимую игрушку.
Она прошла мимо темного пролета между гаражами, даже не взглянув туда. Следующий разрыв в стене – глубокая ниша, ведущая во дворы, заваленная мусорными контейнерами. Запах стоял невыносимый – гниющие отходы и кошачья моча. Максим видел, как она сморщила носик и прибавила шагу.
«Сейчас…» – мысль была четкой, как приказ. Он рванул вперед, двигаясь бесшумно, как крупный хищник. Расстояние сократилось до пяти метров. Она все еще не оглядывалась, доставая ключи из кармана пальто. Наверное, ее дом был уже близко.
«Девушка!» – его голос громыхнул в тишине переулка, грубый, не терпящий возражений.
Она вздрогнула, как от удара током, и резко обернулась. Ее глаза, широко раскрытые от неожиданности, встретились с его взглядом. Улыбка мгновенно слетела с лица, сменившись растерянностью, а затем – первыми искорками страха.
– Ч-чего? – ее голос дрогнул. Она инстинктивно сжала сумочку перед собой, как щит.
Максим шагнул ближе, выходя из тени на слабый свет одинокого фонаря. Его лицо, изможденное, с глубокими тенями под глазами и жесткой линией рта, должно было выглядеть пугающе. Он видел, как ее взгляд скользнул по его рабочей одежде, по грубым чертам, по глазам, в которых не было ничего человеческого – только мрак и решимость.
– Вы… вы меня напугали, – попыталась она взять себя в руки, но голос выдавал панику. – Я… я спешу. Меня ждут.
– Подождут, – отрезал Максим. Он был теперь совсем близко, в двух шагах. Запах ее духов – сладких, цветочных – ударил ему в нос, смешиваясь с вони мусорных баков. Этот запах показался ему оскорбительным. Фальшивым. Как и она сама. – Хотел спросить… Про дорогу.
– Какую дорогу? – она отступила на шаг, спиной наткнувшись на холодную кирпичную стену ниши. Ее глаза метались, ища помощи, но переулок был пуст. Только ветер выл в проводах. – Я… я не местная…
– Врешь, – просто сказал Максим. Его рука медленно вышла из кармана. Не пустая. Широкий, тяжелый клинок ножа тускло блеснул в свете фонаря. – Ты местная. Ты такая же, как все. Лгунья. Играешь. Ломаешь. «Моя муха»…
Увидев нож, она вскрикнула. Короткий, пронзительный звук, полный чистого, животного ужаса. Этот крик, вместо того чтобы остановить Максима, подстегнул его. В нем он услышал эхо Лериного смеха. Услышал презрение Татьяны. Увидел насмешку Алины.
– Нет! – закричала она, пытаясь оттолкнуться от стены, рвануться в сторону. – Помогите! Кто-ниб…
Он был быстрее. Его левая рука, сильная, как тиски, впилась ей в плечо, пригвоздив к стене. Правая с ножом взметнулась вверх. Он увидел ее глаза – огромные, потемневшие от страха, полные немого вопроса «За что?». Увидел, как ее губы дрожат, как сбежала краска с лица. Увидел жизнь, которую он собирался оборвать.
«Она заслужила! – заревело в его мозгу. – Как они все! Наказание!»
Клинок опустился
Не в горло, как он планировал. Ее резкий рывок в сторону сместил удар. Острое лезвие с хрустом, страшным и влажным, вошло ей в верхнюю часть груди, чуть ниже ключицы. Глубоко.
«ААААРГХ!» – не крик, а хриплый, пузырящийся стон вырвался из ее горла. Глаза закатились, тело дернулось в его руке, как рыба на крючке.
Максим почувствовал неожиданное сопротивление плоти и кости, потом – податливую мягкость. Теплая, липкая волна брызнула ему на руку, на куртку. Запах… Запах меди и теплой соли. Запах крови. Ее крови.
Реальность ударила его с неожиданной силой. Это была не фантазия. Не картинка мести. Это было здесь и сейчас. Он держал в руке живую, трепещущую от ужаса и боли женщину. В его руке был нож, воткнутый в ее тело. Из раны сочилась алая жижа, пропитывая красное пальто еще более темным, ужасающим цветом. Ее дыхание стало хриплым, прерывистым. Глаза смотрели на него уже не с вопросом, а с тупым непониманием и агонией.
«Что я…» – мелькнула доля секунды сомнения, почти паники. Но тут он услышал ее хриплый шепот:
– П… по… моги… те… – и кашель, выбросивший капли алой пены на ее подбородок.
И это – этот жалкий лепет, эта слабость – снова разожгли в нем ярость. «Не жалеть! Они не жалели! Они ломали!»
«ШЛЮХА!» – проревел он, не узнавая собственного голоса, полного безумия и ненависти. Он рванул нож на себя. Клинок вышел с противным чвакающим звуком.
Она рухнула на колени, потом на бок, уткнувшись лицом в грязный асфальт у мусорных контейнеров. Красное пальто растеклось вокруг нее лужей. Тело судорожно вздрагивало. Хрип становился реже.
Максим стоял над ней, тяжело дыша. Нож в его руке капал. Теплая кровь стекала по пальцам. Он смотрел на нее, на это алое месиво у его ног. Не триумф. Не удовлетворение. Что-то другое. Пустота? Отвращение к себе? Нет. Это была… проверка. Испытание. «Я смог. Я сделал это. Я наказал.»
Он должен был закончить ритуал. Символ. Знак «Паука». Его визитная карточка. Его знак для них… для полиции… для всего мира.
Он опустился на корточки рядом с конвульсирующим телом. Левой рукой, все еще чистой, он грубо рванул ворот ее блузки, обнажая окровавленную кожу груди. Правая рука с окровавленным ножом поднялась. Клинок дрожал в его руке – не от страха, а от дикого напряжения.
Он начал резать. Не быстро. Медленно, методично, с какой-то садистской точностью. Вертикальная линия вниз от ключицы. Горизонтальная – через нее. Кожа рвалась, кровь сочилась обильнее. Тело под ним вздрогнуло в последний раз и замерло. Глаза остекленели, уставившись в темное небо.
Знак «Паука» был готов. Грубый, кровавый, вырезанный на еще теплой плоти.
Максим встал. Он смотрел на свое творение. На девушку в красном пальто, которая больше не смеялась в телефон. На символ, который теперь был его печатью. Его новой сутью.
Тишина переулка вдруг оглушила его. Только ветер выл. Где-то далеко залаяла собака.
«„Паук“… – мелькнуло в голове. – Теперь я – „Паук“.»