Игорь Кадочников – Паук (страница 1)

Паук

Игорь Николаевич Кадочников

© Игорь Николаевич Кадочников, 2025

ISBN 978-5-0067-7197-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Берёзовск. Имя этого города редко мелькало где-то за пределами областных карт. Он лежал в долине, окутанный вечными сумерками промышленного прошлого, словно затянутый дымкой забытья. Не город – сон наяву. Узкие улочки, вымощенные булыжником, еще помнящим стук копыт, вились меж кирпичных громадин позапрошлого века. Фасады, некогда гордые и строгие, теперь потемнели от копоти и времени, их штукатурка осыпалась, обнажая рыжую плоть кирпича. Окна, словно слепые глаза, отражали лишь серое небо. Редкие фонари, установленные, кажется, еще при царе-батюшке, отбрасывали на асфальт не свет, а длинные, дрожащие тени, которые сливались в причудливые, пугающие узоры, стоило солнцу скрыться за линией заводских труб на горизонте. Воздух здесь всегда был пропитан запахом старой пыли, влажной земли и едва уловимым, но въедливым духом застоя.

Здесь не происходило ничего. Никогда. Разве что старушки перемывали косточки соседям на лавочках у обшарпанного ДК «Прогресс», да редкие пьяные голоса нарушали ночную тишину, растворяясь в гуле ветра в телеграфных проводах. Жизнь текла медленно, как застоявшаяся вода в обмелевшей речушке Березанке, огибавшей город. Пока не нашли первое тело.

Ее обнаружили на рассвете в парке «Старый дуб». Туман стелился над пожухлой травой, цепляясь холодными пальцами за стволы вековых деревьев. Анна Сорокина, двадцать восемь лет, кассирша из местного супермаркета «Рассвет». Она лежала на спине у подножия самого старого дуба – того самого, что дал имя парку. Листва над ней была еще густа, но первые желтые листья уже осыпались на ее бледное, словно восковое, лицо. Шея… Шея была открыта взгляду неба зияющей, страшной раной, темной и липкой. Кровь запеклась на воротнике ее недорогого плаща, пропитала землю вокруг. Но самое леденящее душу зрелище ожидало того, кто осмеливался опустить взгляд ниже. На груди, прямо поверх тонкой кофточки, ножом или бритвой был вырезан символ: знак «Паука». Линии были неровные, торопливые, но безошибочно узнаваемые. Знак, высеченный на еще теплой плоти, казался не просто меткой убийцы – он был кощунством, вызовом, брошенным в лицо самой жизни и всему, что в этом тихом городке считалось нормальным, обыденным, святым.

Тишина Берёзовска лопнула, как мыльный пузырь. Но вместо громкого звука – на город опустилась новая, гнетущая тишина, сотканная из шепота, страха и недоверия. Страх, однако, оказался лишь первым глотком горького напитка. Потом была вторая. Ольга Ветрова, тридцать два года, швея. Нашли ее через неделю в подвале ее же дома. Не перерезанное горло, а… изуродованное тело. Методы стали изощреннее, жестокость – холоднее, расчетливее. Третья жертва, студентка Настя Колесник, исчезла по дороге из института. Ее нашли в дренажной канаве на окраине, с множественными ножевыми ранениями и тем же перевернутым крестом, выжженным на коже паяльником. Четвертая…

С каждым новым телом, с каждой новой жуткой находкой, убийца словно набирал силу, уверенность. Его почерк эволюционировал в сторону немыслимого садизма. Пятая жертва. Маргарита Зимина, сорок лет, бухгалтер. Ее автомобиль, старенький «Жигулёнок», обнаружили догорающим на пустыре за старым мясокомбинатом. Когда пожарные сбили пламя и вскрыли обугленные двери, внутри, пристегнутая ремнем безопасности к водительскому сиденью, сидела… точнее, тлела, обугленная до неузнаваемости фигура. Заживо. Следствие установило: бензин был выплеснут внутрь, двери заблокированы снаружи, подожжена машина была так, чтобы жертва видела приближение огня, чувствовала жар, понимала неизбежность. И снова символ – знак «Паук», выцарапанный, казалось, когтями на обгоревшей приборной панели.

Шестая. Это уже было за гранью. Марина Щукина, двадцать пять, медсестра. Ее нашли в самом сердце городского кошмара – в огромном, давно заброшенном цехе Берёзовского машиностроительного завода. Гигантское помещение, залитое тусклым светом из выбитых окон, пропахшее ржавчиной, машинным маслом и тлением. И в центре этого индустриального ада, под балками, покрытыми паутиной, как саваном, она висела вниз головой. Ноги были жестоко связаны проволокой, перекинутой через крюк подъемного крана. Тело качалось в такт сквознякам, бродящим по цеху. Руки безвольно свисали. Но самое невыносимое – лицо. Вернее, то, что от него осталось. Глаза… их не просто выкололи. Следы говорили о том, что это было сделано с чудовищной тщательностью и силой, возможно, каким-то острым инструментом. И на лбу, вместо глазниц, смотрящих в пустоту, – все тот же знак «Паук», нарисованный… чем? Кровью? Краской? Следствие гадало. Это был уже не просто знак убийцы. Это была его подпись. Его торжество.

Город захлестнула паника, перешедшая в отчаяние. Женщины перестали выходить из дома после шести вечера. Девушки отменяли свидания. Матери провожали взрослых дочерей до работы и встречали у дверей. Мужчины сбивались в группы, патрулируя кварталы с самодельными дубинками, но их глаза выдавали животный страх. В газетах и на местном ТВ уже не говорили «убийца». Говорили «Паук». «Паук Берёзовска». Это имя витало в воздухе, шепталось за спинами, мерещилось в каждой темной подворотне. Оно олицетворяло невидимый, всепроникающий ужас, который нельзя схватить, нельзя остановить. «Паук», пожирающая свет и жизнь.

Но полиция, следователи, да и самые здравомыслящие жители понимали одну простую, страшную истину: за каждой смертью стоит человек. Плоть и кровь. Человек, который ходит этими же улицами, дышит этим же воздухом, возможно, улыбается соседям. У этого человека есть лицо. Есть прошлое. Есть своя история. История, которая привела его в парк «Старый дуб» с ножом в руке, к машине с канистрой бензина, к крюку в заброшенном цеху. История, полная боли, обиды, безумия или холодного расчета. И пока эта история оставалась скрытой во тьме, «Паук» Берёзовска продолжала расти, раскидывая свои леденящие объятия над сонным, умирающим от страха городом. Погоня за «Пауком» только начиналась, и цена ошибки измерялась уже не днями, а часами до следующей жертвы.

Глава 1. Последняя капля

Квартира Максима Воронова пахла тлением. Не разложением плоти, но гнилью застоя, пылью, въевшейся в дешевый ковролин десятилетиями, и кислым духом немытой посуды, копившейся в раковине неделями. Она располагалась на последнем, пятом этаже хрущевки на самой задворке Берёзовска, в районе, который местные с мрачным юмором называли «Конец Света». За окном, заляпанным грязью и следами давно высохшего дождя, открывался вид на унылый двор: покосившиеся гаражи-ракушки, ржавые детские качели и вечно мокрый асфальт, отражающий тусклый свет единственного работающего фонаря. Свет этот, желтый и больной, пробивался сквозь щели в занавесках из ситца с выцветшими розами, отбрасывая на стены длинные, неспокойные тени.

Сам Максим сидел за кухонным столом, покрытым липкой клеенкой с вытертым узором. Его мощная, некогда атлетичная фигура казалась ссутулившейся под невидимой тяжестью. Он был одет в потертые, в масляных пятнах рабочие брюки цвета хаки и растянутую серую футболку, некогда белоснежную. На ногах – стоптанные кирзовые сапоги, с которых на пол капала грязь, принесенная с ночной смены. Лицо его, обветренное и грубое, с тяжелой челюстью и глубоко посаженными глазами, было скрыто в полумраке. Только руки, большие, с узловатыми пальцами и черными от машинного масла ногтями, были ярко освещены тусклой лампочкой под абажуром из матового стекла. В этих руках он сжимал фотографию.

Снимок был старый, затертый по углам. На нем – девушка. Лера. Каштановые волосы, собранные в небрежный хвост, открывали шею, тонкую и изящную. Глаза смеющиеся, теплые, в них светилось солнце, которого сейчас не было ни за окном, ни в душе Максима. Она улыбалась ему, этому солнцу, этому снимку, этому прошлому. Максим вглядывался в улыбку, ища в ней намек на ложь, на будущее предательство, но находил только чистоту, которая теперь резала больнее ножа.

«Ты же обещала…» – прошептал он, и его голос, низкий, хриплый, разорвал гнетущую тишину квартиры. Слова повисли в воздухе, смешиваясь с запахом тления. «Обещала, что будет по-другому. Что ты не такая…»

Он стиснул зубы так, что на скулах выступили желваки. Боль, острая и жгучая, пронзила грудь. Не физическая. Та боль была знакома, почти приятель. Это была боль от разрывающей душу пустоты, которую оставили после себя они все. Каждая. Как клочья вырванной плоти.

Лера… Мысль пронеслась вихрем. Не картинка со снимка, а живая, дышащая предательством. Он видел ее вон там, у той самой двери, ведущей в крохотную комнатку-спальню. Она стояла, прислонившись к косяку, в этом своем сиреневом платье, которое так обтягивало ее стройную фигуру. Улыбка на ее губах была уже не солнечной, а кривой, издевательской.

«Макс, ну что ты как ребенок? – ее голос звенел, как разбитое стекло. – Ну познакомились, ну понравились друг другу. Случайность!»

Он помнил, как сжались его кулаки тогда. Как он спросил, глухо, едва выталкивая слова: «Случайность? Три месяца? У тебя в машине? На моей работе?!»