Игорь Голубятников – Времена Гада. Книга 2. Весна Лилит (страница 8)
Она завыла бабьим воем, натужным, отчаянным, безразличным к реакции окружающих, и в тоже время беспомощным, беззащитным и бесконечно жалким. Толик обнял подругу, уткнул мокрой физией себе в плечо. Гладил, гладил, гладил по крашеным перекисью водорода волосам…
Выходя от неё в сумерках, когда покорные ежедневному ритуалу служащие уже начали выдавливаться из проходных заводов и НИИ, из переполненных автобусов и троллейбусов, заметил ребят на детской дворовой площадке, пристально разглядывающих его. Один, сидевший на скособоченном кругу облупленной металлической карусели, вдруг резко подскочил, забежал в соседний дом.
Толик вспомнил, что мать просила купить хлеба, зашёл в булочную. Выйдя с душистым нарезным батоном из магазина, направился прямиком домой. Отщипывал от румяной хрустящей корочки по кусочку, жевал неторопливо.
Путь предстоял неблизкий – около трёх километров через старый городской парк – границу зон влияния уличных хулиганов-уркаганов. Пару раз ему в этом парке пришлось отбиваться от враждебно настроенных обитателей Маринкиного квартала, цепляющихся ко всем подросткам со стандартным запросом «дай закурить!» На ответ «не курю!» шпана тут же обижалась, выкатывала претензии – «чувак, ты так больше не скажи»!
В советской школе вместе учились и отличники, и будущие «авторитеты». Последние не раз «забивали стрелку» с соперниками то в парке, то на городских пустырях. Что там они делили меж собой в застойную брежневскую пору, Толик не знал доподлинно. Но явно не доходные точки.
Разборки напоминали, скорее, любимую праздничную забаву россиян – драки «стенка на стенку». Единственным различием было то, что мастеровые с крестьянами из соседних кварталов и деревень били друг другу морды голыми руками. Ну, может, с помощью дреколья или, там, жерди из забора на крайняк.
А вот в пацанских драках применялись не только окончательно сброшенные пролетариатом и подобранные его потомством велосипедные цепи, но и куски арматуры. А чуть позже по времени – завезённые с гниющего Запада гладко отполированные бейсбольные биты.
Пришедшие с подростковой «зоны» молодые люди, приобщась там к истинным ценностям и переняв важный опыт старших товарищей-рецидивистов, использовали ножи, отвёртки и самодельные заточки.
Результат побоищ был заранее известен, но тщательно скрывался партийными и силовыми органами от внимания широких кругов общественности. Как отечественной, так и зарубежной.
Не было бунтов и кровавых междоусобиц в братской семье советских народов – ни в тюрьмах, ни на предприятиях, ни средь широких просторов сельской местности. Как, впрочем, не было в СССР и секса. Аминь!
Толик понимал риски, связанные с посещением девиц пубертатного возраста на враждебных территориях. Но он был боксёр и считал ниже своего достоинства бояться пары-тройки раздолбаев.
Однако, когда его в полутёмном по причине сумерек и обилия растительности парке нагнала ватага из семи человек во главе с Маринкиным ухажёром, он понял, что на этот раз попал. И попал крупно.
Ребятишки с ходу попытались окружить жертву. Он сумел, пятясь, отступить к здоровенному трёхсотлетнему дубу, прикрыть тыл. Ухажёр зашёл с левой стороны и «начал долгий разговор с короткого вопроса»:
– Толь, а Толь, хер помусоль?!
Не дожидаясь ответа, некто с правой стороны заехал Толику под рёбра, потом кто-то другой попытался навесить ногой по причиндалам, но промахнулся, а потом Маринкин хахаль длинным хуком в челюсть вырубил опрометчивого похитителя чужих невест. Или кто там они есть в натуре.
Очнулся Толик от приятного запаха свежеиспечённого хлеба и неприятного запаха запёкшейся крови. Растоптанный нарезной батон лежал у него прямо под носом. Из ноздрей на белую мякоть капала красная юшка.
«Опять по сопатке словил… Ну что ж за непруха такая – вечно сую куда не надо»!
Лежал он в жутко неудобной позе, поджав ноги к животу и вывернув кисти рук навзничь. Руки порядком задеревенели, настойчиво требовали немедленно исправить положение, напоминая о своей принадлежности телу острыми игольными покалываниями.
Толик с усилием оторвал голову от земли, сплюнул окрашенную в красное тягучую слюну, попытался сесть. При осуществлении этой попытки в левом боку чтой-то захрустело, как если бы потёрли друг о друга два напильника. Следом накатила боль, да такая, что перед глазами опять всё поплыло-поехало снизу-вверх и слева-направо.
Он снова вырубился.
В чувство его привёл резкий противный запах нашатырного спирта. Толик поморщился, замотал башкой, продрал глаза.
Перед ним на корточках стояла женщина в белом халате и шапочке с крестиком. В руках у неё была ватка, от которой на весь парк воняло едким нашатырём. Казалось, что даже упавшие с дуба жёлуди им смердели!
Рядом с женщиной стоял крупный мужчина в роговых очках, тоже в белом халате, но простоволосый. А за ним в полусогнутом положении, положив руки на колени и сдвинув фуражку на затылок, – милиционер.
– Он очнулся, Владимир Сергеич! – сообщила дама доктору.
– Вижу! – ответил тот.
Зажёг фонарик, раздвинул Толику веки на левом глазу.
– Следи за пальцем! – приказал он.
Стал двигать вытянутым указательным пальцем влево-вправо и вверх-вниз. Палец вонял табаком. Но нашатырь заглушал даже этот запах.
– Сесть можешь? – спросил врач после окончания процедуры.
Толик кивнул. Доктор помог ему приподняться и прислониться спиной к дереву. Подоткнул под голову резиновую надувную подушку.
В левом боку опять противно захрустело. Толик застонал.
Чуткий доктор спросил:
– Где болит? Показать можешь?
Толик кивнул ещё раз. Сморщился, как печёное яблоко. Плохо слушающейся левой рукой дотянулся до хрустяшек. Не до батонных.
Доктор задрал рубашку, осмотрел кровоподтёк, покачал головой, вынес приговор-диагноз.
– Закрытый перелом как минимум одного ребра. Клава, давай эластичный бинт! – приказал он медсестре.
Спросил:
– Голова болит? Кружится?
– Болит! – просипел Толя чужим голосом, едва открывая разбитый рот.
У него в дополнение к голове и рёбрам разболелся ещё и зуб! Хотелось заплакать. Но не хотелось выглядеть слабаком. Сжал челюсти.
– Выдохни! – приказал доктор. – Мы сейчас тебе сделаем повязку, чтобы рёбра смещались как можно меньше, и отвезём в травмпункт на рентген. Понял?
Толик кивнул.
– И кто ж эт тебя так отделал? – вступил в разговор милиционер.
Голос у него был сипловатый, простуженный. Или прокуренный.
– Репята… – промычал Толик, почти не размыкая разбухших губ.
– Да я понимаю, что не девчонки! – усмехнулся милиционер. – Ты вот, к примеру, описать их можешь? Ну, там, сколько их было? Во что одеты? Возраст, рост?
– Да оставьте вы его в конце концов со своими расспросами! – вступился доктор. – Вы же видите – у парня сотрясение мозга, рёбра перебиты, весь в синяках! Вообще удивительно, как он в сознание-то пришёл. А вам не терпится!
– Так их, хулиганов, только по горячим следам и брать нужно! – оправдался хранитель общественного порядка и достоинства. – Парень после больницы вряд ли что вспомнит.
– У него сотрясение мозга, а не амнезия! – отрезал доктор. – Ничего он не забудет, а ваши хулиганы никуда не денутся. Помогите лучше его до машины на носилках донести.
– Они такие же мои, как и ваши… – обиделся милиционер.
Но за носилки взялся. И даже пообещал позвонить родителям.
Отец Толика ко времени инцидента занимал должность директора небольшого ремонтного предприятия. Само собой разумеется, являлся членом партии, да и вообще был известный в городе человек. Депутат в райсовете. Доцент в университете.
Дело получило широкий резонанс. Хулиганов поймали и судили. А совершеннолетний Маринкин хахаль даже получил какой-то реальный срок и вместо армии отбыл прямиком в исправительную колонию.
Сама Маринка как-то пришла к Толику с визитом. Он, хоть и жалел в глубине души совращённую отчимом подругу, принял её довольно холодно. Не испытывал ни малейшего желания продолжать отношения с безотказной для всех девчонкой и хотел по-настоящему только одного – как можно скорее выписаться из постылой больницы.
В палате с ним лежало ещё человек двенадцать-пятнадцать от мала до велика, каждый со своими болезнями и прикормленными тараканами в голове. Всяк норовил расспросить о причинах попадания в клинику, рассказать о собственных болячках и взглядах на окружающую действительность.
Телевизора в травматологии не было. Протёртая сквозь сито еда однообразна и невкусна. От уколов и капельниц у Толика на ягодицах и локтевых сгибах образовались внушительных размеров синяки, а от пожираемых втихаря в нарушение больничной диеты маминых котлет с жареной картошкой – запоры.
В общем, к концу второй недели он был морально готов сбежать. Только отцовский дипломатический талант, проявленный в разговоре тет-а-тет с главврачом, и выданное разрешение покинуть лечебное учреждение «на выходные» удержали его от опрометчивого поступка. Заключение о выписке отец забрал сам спустя несколько дней.
По возвращении в школу на Толика все без исключения смотрели, как разорённые Батыем рязанцы на мстителя Евпатия Коловрата.
Завучи использовали его в качестве наглядного элемента агитации за здоровый образ жизни. Ученики мужеского полу, включая будущих криминальных «авторитетов», немедленно и демонстративно зауважали вышедшего одного на семерых паренька. Ну, а с девчонками и так всё было понятно.