Игорь Голубятников – Времена Гада. Книга 2. Весна Лилит (страница 7)
– Вот я и пришла! – радостно прошептала девица на ухо пареньку.
– Я эээ… заметил! – ответил тот.
Началось непроизвольное шевеление в мальчишечьих трусах.
– Ты меня обещал развлечь! – напомнила Маринка.
– Чо, прям здесь?! – ошарашенно спросил Толик.
– А чо тут такого? – спросила гурия. – Ты этих, что ли, стесняешься?!
– А мы чо?! Мы ничо! – запричитали с придыханием с соседних коек.
– Мы спим ваще!
– Десятый сон уже видим!
– Ну чо подскочили, задроты? – поинтересовалась Маринка. – Встал?! Труселя от напруги не прорвите! А то мамка заругается.
– Тааак! – решительно спрыгнул с койки Толик. – Всем спать!
– А ты, – обратился он к Марине, – вставай давай, и пошли прогуляемся.
– На разборки, штоль?! – усмехнулась девица. – Ну пошли, коли так!
Неторопливо поднялась, засунула ноги в тапочки, пошла к двери как ни в чём не бывало.
Толик влез в штаны, схватил куртку, поторопился вслед. Весь корпус, похоже, отрубился. Кроме Славика с Севиком, разумеется.
Выскочил на улицу, накинул Маринке на плечи куртку, обнял. Она склонила голову ему на плечо, с придыханием прошептала:
– Веди, куда хочешь… Мне всё равно!
Тёплый ветер нёс с полей пьянящие запахи цветущих медоносов. Где-то в лугах за лагерем периодически потрескивал короткими очередями коростель-дергач, из дальнего болота устрашающе, на всю вселенную, ухала басом серая выпь. А из окрестных кустов, как в последний миг перед расстрелом, наяривали кто во что горазд влюблённые соловьи!
Толик лихорадочно соображал, где у них в лагере не так светло и куда никто не ходит по ночам. Вспомнил, что перед въездными воротами есть маленькая беседка для дежурных. Ворота ночью заперты, пост выставляют только днём.
По дороге не раз останавливались, целуясь взасос…
Толик в который раз убедился, что так смачно, как шалавы вроде Ольши и Маринки, не целовалась ни одна его целомудренная одноклассница. Матахаря, так та ваще лежала бревно бревном!
Даже Иринка так не умела. Но это другое… Не надо сейчас о ней!
Чего она там напричитала в письме – без бутылки хрен проссышь! Какие-то МАЭКи с карагачами, адайцы с «Тасаттыками» – мозги за разум заходят, вытекают из ушей в мангышлакские солончаки от девчачьей зауми. Проще надо быть, барышни, проще!
Марина прижималась к нему, гладила где попало, периодически постанывала, беспрестанно хваталась за его торчащее естество – в общем, помаленьку сходила с ума. Толик еле дотащил её до вожделенной беседки.
Дрожащими от нетерпения руками задрал ночнушку, попытался с ходу, в стоячем положении, овладеть девкой. Тык, пык, мык – ничо не получалось.
Пробовал приноровиться и так и сяк, пока наконец потерявшая всякое терпение девица не остановила его фразой «можно же проще»! Повернулась к нему задом, подперев столб беседки плечом.
Толик так ещё не пробовал. Но после входа, сопровождаемого стоном блаженства подруги, быстро оценил преимущества «французской», как её называла Маринка, любви. Освоив импортную технологию, продолжил применять её и в дальнейшем на отечественном материале.
Перед ним отсвечивали белизной, отплясывали взад-вперёд, вправо-влево упругие, аппетитные, по авторитетному мнению его друзей – «булки». Это возбуждало всё больше и больше. А вместе с его возбуждением росло оно и у Маринки, начавшей стонать всё громче и громче.
Но всё проходит. Прошло и это.
Девушка повернулась к нему, притянула, вонзилась губами в губы. Запрыгнула на шею, сомкнув в замок ноги на его позвоночнике. В глазах у неё блестели слёзы. Толик слегка испугался: не сделал ли он ненароком больно подружке?
– Не уходи, милый, только не уходи сейчас! – причитала раз за разом.
Вжималась так цепко, будто пыталась переселиться в него.
– Да я вроде и не ухожу никуда! – оправдывался Толик, беспомощно топчась на месте. – Ты чего?!
– Никогда не уходи! Никогда! Давай всегда будем вместе!
– До конца смены будем, – усмехнулся Толик, – а потом ты всё одно к своему ухажёру вернёшься.
Маринкины объятья резко обмякли. Она встала на ноги, разомкнула замок на его шее.
– Какому ухажёру?! – спросила испуганно. – Ты про что говоришь? Нету у меня никого.
– Ой, да ладно притворяться! – отмахнулся Толик. – Ребята говорили, что у тебя парень восемнадцатилетний в городе. И что он дико ревнивый.
– Ах, этооот… – протянула Маринка.
Вытерла тыльной стороной ладони глаза, с усмешкой спросила:
– А тебе-то чо до него? Иль спать не даёт?!
– Да ваще по барабану!
– Ну и чего ж тогда?! – перешла в атаку девчонка. – Его ведь здесь нет! Только ты да я…
Сделав шаг к пареньку, вновь обвила его шею, прошептала:
– Поцелуй меня, милый!
Толик послушался, обнял её за талию, прижал к беседке и через мгновение почувствовал новый прилив жизненных сил в паху.
Почувствовала прилив и Маринка.
Впилась губами в его рот и руками в то, что выросло у него в штанах. Застонала от нетерпения и, страдальчески выдохнув «давай!», повернулась к беседке передом, а к нему задом. Не забыв выпустить из цепких рук его естество и задрать ночнушку на спину.
Так до конца смены они и ходили после отбоя к беседке, если не было дождя. Друзья донимали Толика расспросами, но он лишь отшучивался.
Перед самым отъездом Маринка облачилась в сплошной купальник и заявила, что ей неделю нельзя любиться.
Толик, не знакомый с некоторыми особенностями женской физиологии, остался в непонятках. А Маринка не стала распространяться на эту тему. Дала свой номер телефона, заставив поклясться страшной-престрашной клятвой, что он позвонит на следующий же день после приезда.
Толик позвонил. И даже заглянул в гости к подруге.
– А отец у тебя когда с работы приходит? – на всякий пожарный случай поинтересовался он.
– Нет у меня отца, – отвернулась подруга. – Отчим живёт с матерью…
Помолчала с минуту, выдохнула зло:
– Козлина грёбаная!
– Ты чо так его?! – опешил Толик: – Обижает, што ли? Бьёт?!
Маринка повернулась к нему. Спазм лютой ненависти исказил её милое кошачье личико, ноздри задрожали, глаза повлажнели.
– Ты чего, ты чего, Марин?! – испугался Толик.
– Мне всего тринадцать было! Всего тринадцать! Понимаешь?! Ненавижу эту мразь! Не-на-вижууу!
– Изнасиловал?! – поразился Толик.
Неужели и Маринку тоже?!
– Хуже! Остался как-то со мной один в квартире. Ласковый такой был, обходительный. Спинку мочалкой потёр, завернул в банное полотенце, отнёс на руках в спальню. Шутковал-нашёптывал в уши, целовал-миловал, мёдом по губам растекался, пока я совсем не разомлела и не перестала соображать, где я и что к чему. Руками елозил везде, ласкал-поглаживал, особенно кисоньку мою…
Маринка дёрнулась, как от удара током, задрожала ещё пуще.
– Потом вытащил свой толстый вонючий член, козлина грёбаная, и всадил так, что я аж завизжала от боли! А он мне рот ладонью зажал и продолжал, и продолжал…