Игорь Голубятников – Времена Гада. Книга 2. Весна Лилит (страница 5)
Как бы то ни было, пришло время экзаменов, а затем и поездки в загородный трудовой лагерь. Писать Иринке Толик больше не стал. Как говаривала умершая весной (царствие ей небесное!) бабуля Таня: за морем телушка – полушка, да рубль перевоз.
Лагерь – это здорово! Если он, конечно, пионерский…
Толик несколько раз ездил в него по путёвке, которую маме в качестве поощрения за непрерывный трудовой стаж на одном месте работы выдавал за полцены профком завода.
Лагерь находился километров за девяносто от города, в сосновом бору, рядом с десятком других таких же лагерей, возведённых заводами для детей своих сотрудников.
Это был настоящий лес с настоящими завалеженными дебрями, дикими зверями, крепкими грибами и злыми-презлыми комарами. Настолько злыми, что не спасала никакая «Дэта». Одну пионерку из их отряда с расчёсанными до крови волдырями на местах укусов пришлось срочно эвакуировать домой.
Толик привык к волжским комарам, местные кровососы особо ему не докучали. Он вместе с другими мальчишками увлечённо драл лапник с окружающих лагерь молодых сосенок, развешивал пахуче-колючие ветви на веранде отряда, на специально натянутых между деревянными балками проволоках. Теперь здесь всегда стояла полутень и густой смоляной дух.
Одной стороной лагерь упирался в чистейшую, полную пескарей и
После омутов речка восстанавливала привычный рельеф, ускоряла течение, мельчала на перекатах, едва доходя до пионерских колен.
Как-то в июне, после страшной засухи, выжегшей всю траву без остатка, и лесных пожаров, едко дымящих вне зоны пионерской видимости, старшие отряды привлекли к заготовкам ивовых веток на корм скоту.
Толик вспомнил бабушкину Ночку. Представил её, жалобно мычащую в хлеву, натужно просящую со слезами на печальных карих глазах хоть что-нибудь, хоть клочок сенца, хлопающую в тоске длинными ресницами и – перевыполнил план в два раза!
Перед самым концом смены небо в одночасье заволокло невесть откуда налетевшими тучами. Загромыхала наступательная канонада, сухой воздух стремительно напитался озоновой свежестью, пронзился причудливыми зигзагами сине-жёлтых молний, и на иссохшую землю обрушился дождь. Наподобие библейского.
Два дня пионеры сидели в страшной скукотище и тоске по палатам. Выбегали из корпусов только на кормёжки в столовую да по нужде в щедро усыпанный хлоркой пятиочковый сортир. За неимением других развлечений поливали упругими струями разбросанную вокруг отверстий химию, смывали её на всеобщее поругание и презрение могучим натиском юных брандспойтов!
Отхожее место, помимо обильно обсахаренных натрием гипохлорита дыр, было богато изукрашено – нет, не наскальными изображениями диких зверей! – настенными рисунками гениталий с пояснительными надписями и рекомендациями. Едкий запах ещё долго после посещения сортира щекотал чувствительные пионерские ноздри. Картинки из первобытного атласа вульгарной анатомии будоражили впечатлительные мозги.
Лагерная столовая пахла иначе, но, на Толиков нюх, не менее отвратно. Кисло-капустный, горело-молочный или сладко-гороховый, в зависимости от вида супа, смрад из кухни при попутном ветре накрывал жилые корпуса. Изредка перебивался запахом жареных на прогорклом постном масле оладий, творожной запеканки, плиточного чая из перемолотых крошек или компота из сухофруктов.
Горнист отряда, спящий в их палате на первой от входа койке, с приходом дождя потерял покой. Распорядок дня был похерен, смысл жизни утерян, медный горн поставлен в угол за ненадобностью, а его хозяин отстранён от исполнения обязанностей до особых распоряжений.
Парень ходил-бродил по корпусу неприкаянный и достал всех окружающих просьбами поиграть с ним в карты. В подкидного дурака. Играть с ним никто не хотел, и оттого лютая тоска овладевала юным горнистом всё более и более.
– Да иди ты в жопу вместе со своим подкидным! – только и слышал он от окружающих.
Крыть картёжнику было нечем, поэтому он брал в руки верный горн и дудел бодрящий «подъём» прямо в лицо очередному обидчику. Чтобы прекратить такие пыхтелки-сопелки раз и навсегда, ребята дождались, когда он вышел из палаты, и нассали прямо в раструб. И, когда после очередного обидного отказа перекинуться в «дурачка» горнист захотел, по обыкновению, отыграться по-свойски, из дудки вместо звуков на обидчиков пролился «золотой» дождь!
На следующий день настоящий дождь перестал идти.
В день отъезда Толик пошёл подышать чистым воздухом подальше от пищеблока и сортиров, попрощаться с рекой. Прошёл хранилище чемоданов, на пионерском языке – «чемодановку». Вышел за территорию лагеря, туда, где река делала поворот на девяносто градусов и – не узнал её…
Мутный стремительный поток нёс по течению собранные пионерами ивовые ветки, коровьи лепёшки и целые вырванные с корнем деревья. Гигантский кусок противоположного берега прямо на глазах дал трещину, медленно отломился, начал отчаливать от зелёного луга. Наконец, минуты через три рухнул в воду всей своей громадой и размылся, растворился в ней, как в чашке чая сахар-рафинад!
Из-за подмытого берега вынесло на стремнину труп так и не накормленной ивовой кашей коровы. Чёрные копыта торчали ножками перевёрнутого стола во все четыре стороны, а меж них выпятился туго надутый, как воздушный шар, грязно-белый живот с розоватым выменем.
Толик настолько увлёкся созерцанием проплывающего перед ним, что не заметил, как песок, на котором он стоял, начал медленно сползать. А когда заметил, что тоже пополз, было уже поздняк метаться!
Парень отчаянно карабкался, сталкивая ногами песок вниз, цеплялся за обнажённые корни прибрежных кустарников, да всё попусту – через мгновение он оказался по шею в бодрящем организм мутном потоке. Хорошо хоть, застёгнутая до самого подбородка на молнию куртка не дала воде сразу проникнуть к телу. А то б намок пацан, да и занырнул на обед к водяным!
Поток протащил его, как щепку, макая в водовороты, не давая дышать, вынес на следующем изгибе реки к рухнувшей в воду ольхе и ткнул грудью в её крону. Стараясь держать голову над мутной жижей, Толик уцепился за тонкие ветви со свисающими шишечками, подтянулся поближе к стволу, попытался закинуть ногу на него. Хренушки!
Непослушная, как неродная, нога соскальзывала со ствола раз за разом. Пальцы рук начали деревенеть. И, в довершение всего, кроссовки, треники и рубашка под курткой набрали воды, прилипли к телу и сковывали движения.
С берега раздался крик.
– Держись, парень!
Вожатый их отряда, тридцатилетний Юрий Геннадьевич, среди пионеров – просто Юрген, упёрся в вывороченный с землёй корень дерева, кинул конец верёвки. Меткий бросок. У ковбоев бы так не вышло.
Толик дотянулся до спасительного лассо, обмотал вокруг руки, дёрнул. Юрген вытянул незадачливого созерцателя на песок. Схватил за шиворот, поднял рывком, поставил на ноги.
– Скидывай одёжу! Быстро!
– Фффсссююю?!
– Всю, блять!
Толик потянулся к замку зиппера куртки. Пальцы не слушались. Нетерпеливый Юрген рванул ворот, разодрал его, руганулся ещё раз, более изощрённо, и содрал куртку через башку.
Сорвал рубаху, снял с себя свитер, засунул в него дрожащего Толика.
– Кроссовки и штаны! Живо!
Толик сел, стянул кроссовки и треники. Прибежал кто-то из отрядных, принёс из «чемодановки» запасные штаны. А вот обувку впопыхах не нашли парню по размеру. Так и пришлось телепать до корпуса по тёплым лужам босиком!
Ярко заканчивалась смена. Красочно, мокро и пахуче. Вот, ей-бо!
В трудовой лагерь согнали старшеклассников из трёх школ района. В первый же вечер Толик обратил пристальное внимание на некую крашеную блондинку со второго отряда, вызывающе призывно виляющую бёдрами. Верно, напоказ.
Сидящие рядом на скамейке Славик с Севиком коротко переглянулись и одновременно начертали ладонями в воздухе соблазнительные формы дефилирующей незнакомки. Художники нашлись, трикотрит тттвою мать!
Толик, выучив несколько аккордов, к тому времени изрядно бацал на гитаре, пел модные шлягеры, типа – «Почему в семнадцать лет парню ночью не до сна»? Он дождался вечера и после дискотеки подкараулил искусительницу на скамеечке у входа в спальный корпус.
– Ну чо, как танцы? – небрежно спросил возвращающихся девушек.
А сам продолжил перебирать струны и насвистывать себе под нос.
– Да ничо. Нормально. Новый альбом «Уингз» крутили. Клёвыыый! Хоп-хей-оп! – напела, притормаживая, интересующая его особа.
Две другие остановились шагах в десяти. Пошушукались промеж себя, загоготали зычно, призывно. Как сознательные половозрелые гусыни!
– А ты чо, не танцуешь, што ли?
– Мне и без танцев не скушно! – усмехнулся Толик. – Я себя сам развлечь могу.
– Пойдём, Маринка! – позвали разочарованные невниманием подруги. – Вожатый ругаться будет!
– Идите, я щас! – махнула рукой озорница.
Подождала, пока те уйдут, спросила:
– Может, и меня развлекёшь? Для разнообразия!
– А это не только от меня зависит! – усмехнулся Толик. – Приходи в гости – развлеку как смогу!
– Куда «приходи»? Я ведь приду! Спать не будешь?!
– Вторая палата. Как зайдёшь в наш корпус – первая дверь слева по коридору. Только не шуми!