Игорь Голубятников – Времена Гада. Книга 2. Весна Лилит (страница 4)

И учёбу, и труд, Пионерские песни, Пионерский салют!

По воскресеньям радио транслировало любимую всеми «Радионяню». Шутки шутками, но некоторые физические и математические термины, такие как про «крысу-биссектрису, которая бегает по углам и разделяет их пополам», школьники запоминали на всю жизнь благодаря именно этой передаче. А про несклоняемые существительные, так эт вообще был шедевр!

Вдруг огромный обезьян Стал играть на фортепьян. Тут и взрослый, сняв пенсню, Хохотал на всю киню!

Когда Толик приходил из школы, та же невзрачная, с закрытым деревянными реечками и куском синтетического полотна динамиком радиоточка несла в массы классическую музыку. В исполнении пианистов Рихтера и Гилельса, скрипачей Ойстраха и Когана вперемежку с песнями русского народного хора имени Пятницкого.

Дружные, по-колхозному сплочённые бабско-мужицкие голоса под игривые переливы балалаек, домр, баянов, сопелок и гусель звончатых вдохновенно выводили:

Пройдут года, настанут дни такие, Когда советский трудовой народ Вот эти руки, руки молодые Руками золотыми назовёт!

Наспех закинув молодыми руками в рот несколько ложек каши и запив бутерброд сладким чайком, Толик бегом бежал складывать учебники с тетрадками. Отделённая плотным занавесом от остального мира радиоточка к этому моменту заканчивала передавать последние новости и прогноз погоды. Сие означало, что через двадцать минут начинается первый урок.

Ноги – в ботинки «прощай, молодость!», лисью, подаренную дедом, шапку – на раскудрявую головушку, вязанный бабулей Таней из козьей шерсти шарф – на шею. Уже в дверях одну руку – в рукав пальто, другая засовывает ключ в замочную скважину, кубарем по лестнице, и – вон из подъезда! Уффф…

Двое ребят из его класса, Славик и Севик, жили в домах по соседству. Они всегда поджидали друг друга, чтобы идти в школу вместе. Иногда вместе опаздывали, за что и получали вместе нагоняй от классного руководителя.

А классным руководителем у ребят была милееейшая женщина. Умная, внимательная, требовательная, но в высшей степени доброжелательная, она постепенно стала восприниматься некоторыми учениками как вторая мать. Хотя с матерями в те благословенные времена напрягов как-то не было… Не то что с алиментщиками-отцами!

Говорили, что классная не вышла замуж из-за того, чтобы быть всегда и во всём со «своими детьми». Толик не понимал тогда, что значат эти слова, даже когда видел её с воспалёнными, красными от недосыпу глазами.

– Как же я могу не проверить ваши тетрадки?! – спрашивала Людмила Ивановна.

И слова эти звучали вовсе без претензии на сиюминутную благодарность юных шалопаев.

Учительница негромко вздыхала, открывая классный журнал:

– Жаль, вчера опять пропустила «Семнадцать мгновений весны». Обожаю Тихонова! После «Доживём до понедельника» у нас в пединституте в него весь курс влюбился.

До подросткового возраста проблем с успеваемостью у Толика не было и в помине. Экзамены на аттестат зрелости после восьмого класса он сдал, по утверждению Людмилы Ивановны – «с уверенностью и компетентностью студента-первокурсника».

Что означает подобная характеристика, Толик пока не осознавал. Но было чертовски приятно! Да и девчонкам нравилось.

А девчонки после полученного прошлым летом на Волге опыта интересовали его, надо заметить, больше, чем математика и физика с химией. Горрраздо больше!

Одна проблема – одноклассницы, похоже, были поголовно адептами пуританских взглядов на взаимоотношения полов. Процесс общения с парнями ими воспринимался исключительно как чинные провожания, романтические записи типа «шути любя, но не люби шутя!» в специально заводимых для таковой цели альбомах и томное молчание с красноречивым придыханием в телефонную трубку.

Мать, отвечающая на бесчисленные звонки, пока Толик сидел за уроками, порой не выдерживала, срывалась на анонимных воздыхательниц:

– Играйте с кем-нибудь другим в молчанку, а сюда нечего звонить!

Толик был полностью солидарен с матерью: ловить со звонящими было действительно нечего, кроме унылых провожаний, никуда не ведущих записок и, весьма редко, целомудренных поцелуев в щёчку.

Весной, когда с полей и лесных опушек запахло стягивающей с себя опостылевшую шубу распаренной землёй, а безудержный рок-н-ролл капели по подоконникам никак не позволял сосредоточиться на подготовке к экзаменам, у Толика разразился приступ нежности. Он написал Иринке.

«Ириш, привет! Как ты? Я хотел к тебе приехать тогда в Калязин, да родня не пустила. У нас начал таять снег. Лужи днём стоят огроменные, а ночью опять ледком покрываются. Мы с парнями из класса раскидываем снег с дороги по газонам, пробиваем во льду проходы, чтобы вода быстрее в реку уходила. Говорят, паводок в этом году будет нехилый. Но мы живём на горе, нам не страшно. Что думаешь делать летом? Отец хочет взять путёвку куда-то в Прибалтику, на море. Потом расскажу, как там. Пиши, буду ждать».

Ответ из Шевченко пришёл быстро.

– «Милый мой Толинька! Как же хорошо, что ты написал! Я так рада, что ты не забыл меня, что все слова, сказанные нами друг другу прошлым летом, были не пустым звуком, не мимолётным дуновением капризного ветерка. Думала, что ты мне уже никогда не напишешь, что такая я тебе не нужна. У меня ведь был выкидыш прошлой осенью, прямо на каникулах… Я очень жду лета, жду встречи с тобой, мой милый, хотя и не знаю, отпустят ли меня родители в этом году к бабушке на Волгу. Мама говорит, что вряд ли им с отцом дадут отпуск в июне или июле, что на МАЭКе вводят в строй новые мощности. Директор то обещает премии за перевыполнение плана, то орёт матом и грозится уволить всех по статье. Ты говоришь, у вас половодье будет сильное? А у нас на Мангышлаке если когда выпадет снег, то тут же и растает. И дожди идут всего несколько раз за зиму. Когда дождей нет вообще, адайцы местные собираются на площади возле моря, расстилают коврики прямо на асфальте, встают на колени и вместе с муллой молятся Аллаху. Этот обряд у них «Тасаттык» называется. Потом режут глотку барану, сливают кровь и смешивают её с морской водой. Папа в такие дни не выпускает нас с братиком из дома. Сейчас, весной, акации и карагачи поливают по подведённым к каждому дереву трубам с опреснённой на комбинате водой. Уже зацвела джида. Запах в нашем микрорайоне от неё такой, что ночью спать не даёт. Я так хочу тебя увидеть, родной, столько тебе сказать, о стольком расспросить! А вдруг родителям из-за постоянных авралов на комбинате отпуск не дадут? Что же я тогда буду делать?! Мне страшно даже подумать, что мы с тобой больше не увидимся. Я пробовала уговорить отца, чтобы они меня одну отпустили к бабушке, но он наотрез отказался. Просто не стал слушать, рассердился и сказал, чтобы я выкинула эту блажь из головы! Что же нам делать, мой милый? Надеюсь, всё образуется и мы увидимся летом. Я так люблю тебя! А ты?! Ты ничего мне не написал про любовь. Хотя и не надо! Я и так знаю, что ты меня любишь. Я это всегда знала. Ещё с того момента, когда впервые тебя увидела тогда, четыре года назад, на заливе. Ничего так не хочу, как прижаться к тебе и чтобы ты обнимал меня крепко-крепко и целовал, целовал до самого рассвета! И на следующий день тоже!! И так всю жизнь!!! До встречи, родной. Твоя навек Ирина».

Толик мало что понял из письма. Не был ещё паренёк подготовлен к женской манере изложения мыслей, не обучен воспринимать информацию на разных криптографических уровнях и анализировать. Но вот поди ж ты, по прочтении стало ему на душе теплее, что ли, или на сердце легче…

А ведь ничего, ну ровным счётом ничего дельного она не написала! Ну, разве только, что их свидание летом находится под большим вопросом.

Но он и не говорил о своей поездке на Волгу в этом году. Их класс сразу после экзаменов в трудовой лагерь на месяц отправляли. Морковку с капусткой пропалывать и прочую клубничку окучивать.

В общем, хоть на душе у него после Иринкиного письма и полегчало, но на физиологию никак не повлияло. И, за неимением под рукой прогрессивных представительниц противоположного пола, желающих поучаствовать во взаимовыгодных отношениях, пришлось Толику удовлетворять потребности ручным способом.

Правда, одна эмансипированная девица из их класса предложила ему как-то партнёрство в танцах, но Толик Эзопова языка не понимал – ответил танцовщице обидным отказом. За что получил на следующий день от оскорблённой мамзель звонкую пощёчину, приведшую в полное изумление не только его самого, но и Славика с Севиком. Словил, что называется, по харе от Матахари!

Поразмыслив на досуге, перезвонил. А через день зашёл к ней в гости. Разочаровался: танцевала на сцене она гораздо вдохновенней.

Спустя пару десятков лет, вспомнив на «Лебедином озере» в Большом эту артистку, Толик задался вопросом: а не была ли она тайно внедрённой в их класс шпионкой на службе сразу нескольких капиталистических стран?! Вот это был бы кордебалет по полной программе. Не нашёл ответ, но про себя отметил, что вряд ли советская Матахаря стрельнула бы у офицера расстрельной команды сигаретку перед собственной экзекуцией!

Между кабинетами физики и химии на первом этаже в день прилёта оплеухи появился агитационный стенд с проклятиями рок-опере «Иисус Христос Суперстар» английского композитора Эндрю Ллойда Уэббера. Но партактив школы забыл старую поговорку о том, что запретный плод всегда слаще! Насмехаясь над чуждым нам буржуазным искусством, напыщенные идеологи лишь будили любопытство в неокрепших юных умах.