Игорь Голубятников – Времена Гада. Книга 2. Весна Лилит (страница 3)
– Ну, сударыня, нет! Зачем грубо же так? – поморщился Шива. – У него «школьные годы чудесные» сейчас идут, армия и гарантированное высшее потом образование.
– А при чём здесссь первобытный человек? – зашипел Кетцалькоатль. – Я не вползззаю!
– А при, мой скользко-пернатый коллега, том, что человек как формировался особь на тысячелетий протяжении. И оставались у него предков от его те навыки только, выживать которые помогали. Эволюцией это умные по неосторожности люди назвали под азарта открытий воздействием. После на всякие увлекательных Галапагосы путешествий.
– Ааа, ты хочешшшь сссказать, что Чарльз, мать его, Дарвин не прав был?! – взъерошил перья Кукулькан. – Аргументируй!
– Прав, ещё был неугомонный старик как прав! Да ведь и другие мыслители правы: не в инстинктах и помыслах изменился человек за всю цивилизации известную историю. Всегда было и будет у него расслоение имущественное и классовое. А философы только ретушируют и просветители своими трудами, учениями, теориями его неизменное первобытного хищника и властолюбца мурло. Вот что сейчас нашего страна подопечного строит-строит, да никак не построит?
– Как что?! Развитой сссоциализм! А потом коммунизм будет. Как у инков.
– Ну, простительно тебе – ты Америки из. Общее в развитии отставание на тысячелетий пару-тройку. Покааа с Алтая до вас арии Чукотку через и Аляску добрели… – снисходительно усмехнулся Шива. – Покааа египтяне Атлантику через на папирусных плотах доплыли…
Завращал для наглядности всеми четырьмя руками, рисуя в воздухе свастику как символ непрерывности и длительности процессов перемещения знаний по миру.
– А ночная богиня вот наша несравненная (опять расшаркался перед Лилит) должна была о вавилонян мегапроекте слышать. И фиаско о постигшем их.
– На башню, штоль, намекаешь?
– Не столь на, мадам, неё, сколь языков на смешение и невозможность информацией обмена оперативной.
– Опять он про информацию речь завёл… Регламент, синепузый! Ты по делу говори, чо надо-то от меня?!
– Совсем немного, богиня! Считай, что ничего! – улыбнулся Шива.
– Будь любезен изложить в цифрах, сколько будет этого «немного-ничего». И глазищами по противоположным орбитам не скачи! У меня всё троиться начинает. Вот откроешь казино, тогда и крути зрачками сколько влезет. А щас притормози, курилка, замри на «зеро́»!
– Изволь! По два часа в день три раза в неделю. Исключительно в подготовки подопечного целях к неизбежному краху вавилонской башни марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма.
– Ну, хвала Зеусу, хоть по-человечьи заговорил! – облегчённо выдохнула Лилит. – Будет у вас три дня по два часа. Только не заводи бодягу про «измы» и клизмы. У меня от них портится перистальтика!
Стасима вторая
Модерато предсказуемо
Как бы енто сказать про школьное десятилетие-то получче?! Уж больно быстро оно пронеслось-просвистело пред широко отверстыми юношескими очами… Во как сподобился выразиться – шикардо́с!
Толик выучился читать задолго до первого класса – их соседка по коммунальной квартире тёть Валя очень любила мальчишку и показала ему буквы уже в пятилетнем возрасте. Память у него была фотографическая. Схватывал, что называется, на лету.
Так что на первых уроках по русскому Толик ощущал невыразимую скуку при общехоровых песнопениях на темы «ма-ма мы-ла ра-му», «па-па мы-лил ма-му» и тому подобную белиберду. Блииин, какая же липкая, стрёмная, концентрированная муть обволакивала его разум возмущённый во время этих коллективных репетиций под учительскую указку!
Сомкнув челюсти и сжав зубы в нестерпимом страдании, он утыкался коленями в деревянную парту, сжимался пружиной мышц-сухожилий и начинал усиленно, всей пятернёй, чесать шею за ухом. Точь-в-точь как дедовы гончие. Как же ему хотелось тогда задать стрекача прямо с урока, перемахнуть через забор и бежать, бежать без оглядки назад в милое лето!
В конце первой четверти их худющая очкастая училка задала на дом разобрать и прочитать по слогам несколько строчек из «Букваря». На следующий день вызвала к доске Толика. Тот прочёл текст без запинки, сучка и задоринки, чем немало удивил однокашников. Но не классную даму.
– Ты выучил это наизусть! – безапелляционно заявила, сжав в струнку тонкие губёшки и выпятив острый, как острие копья, подбородок, училка. – Завтра приведёшь в школу родителей! А сейчас я тебе ставлю «кол». Чтоб отучился обманывать старших!
Изумлённому такой неадекватной реакцией Толику на секунду почудилось, что взбешённая классная не кричит на него, а каркает, как разозлённый вынужденной зимовкой в России грач. Или как возбуждённая найденным огрызком ливерной колбасы ворона с очками на вытянутом в эйфории клюве. С тех пор он её иначе как вороной и не называл.
Вычистив промокашкой испачканное перо, закрыв крышечкой чернильницу и откинув косую часть парты Эрисмана, Толик отправился домой. Вечером рассказал родителям о своей первой оценке.
Мать с отцом сперва не поняли.
Потом не поверили.
И только после ужина он краем уха услыхал, как они переговаривались на общей кухне с тёть Валей, то и дело употребляя выражения «какая дикость!», «вот тебе и двадцатый век!» и «надо ж было уродиться такой дурой набитой»!
К счастью, пребывание в классе под руководством старой спинсты не было продолжительным. Толик не успел сполна вкусить чудной прелести замечательного качества всех без исключения посредственностей – искренней, ничем не замутнённой, чистосердечной зависти. Впоследствии, вспоминая эту историю, он пришёл к умозаключению, что природа поступает справедливо, одаривая гуманоидов щедро, но по-разному: кого силой, кого памятью, кого умом, а кого и вороньим клювом!
Его отец, прописав к ним в коммуналку бабулю Таню, получил ордер и ключи на новую трёхкомнатную квартиру в другом районе города. Семья быстренько перебралась туда. Новопрописанная бабуля прислала из села очередных пересыпанных тыквенными семечками гусиков на новоселье, а Толик со второй четверти перешёл в новую школу.
Школа, а точнее – гимназия, была давным-давно, лет двести тому назад, построена по распоряжению российской императрицы – немки Екатерины II для дворянских детей мужеского пола, собираемых изо всех поместий и угодий окрест. Мальчики и юноши проводили в её стенах бо́льшую часть года на полном пансионе, под присмотром воспитателей.
Толик с восторгом разглядывал высоченные потолки с лепниной по периметру и чугунные литые лестницы, привыкал к новым названиям, типа «рекреационное пространство», «актовый зал», «музей-читальня». А самое главное – учился с охотой и удовольствием.
Никто из его новых учителей не сомневался в том, что мальчик умеет читать и писать. Толик с лёгкостью запоминал стихи и тексты, сдавал изложения и сочинения на проверку, когда другие ещё только собирали разбегающиеся мысли в кучку.
По будням на работу первым уезжал отец. Мама будила лежебоку.
– Толииик! Каша в кастрюльке на конфорке. Масло в холодильник не забудь убрать. Мы ушли, вставай, а то в школу опоздаешь!
Одевала младшего брата, отводила в садик, бежала стремглав на завод.
Толик нехотя скидывал тёплое одеялко, судорожно ёжился от холода, проникающего сквозь щели в кирпичной кладке стен прямо под чугунные радиаторы-гармошки, и быстро-быстро, по-армейски, залезал в брюки, белую нейлоновую рубашку и джемпер. После туалетно-ванных процедур натягивал штаны на успевший остыть на холодном унитазе зад, бежал на кухню.
Из радиоточки прямо над столом выпевал неизменно бодрый детский смешанный хор под руководством маэстро Попова: