Игорь Гололобов – Отель «Разбитые мечты» (страница 4)

— Корвин, — выдохнула она, не поднимая головы. Ее голос был мокрым, хриплым, совсем не тем ледяным голосом, который говорил с Александром пять минут назад. — Только ты… только ты понимаешь, что я сделала ради нас.

Она замолчала и ее пальцы вцепились в его куртку еще крепче, как будто он мог исчезнуть, раствориться в дожде за окном, превратиться в одну из ее бессонных галлюцинаций.

А за ее спиной, в кожаном кресле, все так же сидел Саша. Кровь на его виске уже начала темнеть. Но Лилит не видела его. Она видела только зеленые глаза Корвина, которые смотрели на нее сквозь время — туда, в прошлое, которое они не могли забыть.

2. Лили

Лестница скрипела под каждым шагом — старая, как и все в этом доме. Лили перескакивала через ступеньку, сдергивала с гвоздя куртку, швыряла в раскрытый рюкзак футболку, джинсы, зубную щетку. Мокрые волосы липли к шее — она только что из душа, но это уже не имело значения.

— Лилия, ты меня слышишь?!

Голос матери поднимался снизу, из кухни, через щели в рассохшемся полу, через запах вареной картошки и старого дерева.

— Я слышу, мама! — крикнула она в ответ, застегивая молнию. — И слышать не хочу!

— Остин ждет тебя в понедельник! Он сказал, место на биоферме есть. С шести до восемнадцати, зарплата каждый второй четверг. Это деньги, Лилия!

Лили замерла. Посмотрела на свое отражение в мутном зеркале над комодом — темные волосы, злые глаза, губы, сжатые в нитку. Семнадцать лет. И вся жизнь впереди была расписана кем-то другим.

— Деньги?! — Она перекинула рюкзак через плечо и шагнула на лестницу. — Это не деньги, мама, это подачка! Двенадцать часов в навозе и синтетическом комбикорме за то, чтобы купить пачку макарон и бутылку отцу!

— Не смей так про отца!

— А как про него сметь?! — Она спрыгнула с последней ступени, прошла через кухню, где мать стояла у плиты с полотенцем в руках. Сухая, сгорбленная, с руками, которые никогда не видели маникюра, только мыло и кипяток. — Как про него сметь, мам? Он в пятницу получил зарплату и в пятницу же пропил ее. И ты еще говоришь — спокойная жизнь!

Мать дернулась, как от пощечины. Отложила полотенце. В ее глазах блеснуло что-то мокрое, но Лили уже смотрела в окно. За окном, за забором, за кукурузным полем тянулась трасса. По ней, шурша шинами, летели машины. Черные, серебристые, с тонированными стеклами. Внутри сидели люди, которые никогда не считали монеты по карманам.

— Ты видела, какие машины едут в Мега-Сити? — тихо сказала Лили. — Я видела. Каждый день, когда ходила в школу. И знаешь, что я думала? Что я тоже так могу. Что я не обязана гнить здесь, как ты.

Мать шагнула к ней.

— Ты там никому не нужна, слышишь? Город жестокий. Он сожрет тебя и выплюнет, и ты вернешься — а тут уже ничего не будет. Ни дома, ни нас. Здесь хоть тихо, хоть бедно, но мы вместе...

— Вместе?! — Лили рассмеялась, коротко и зло, и от этого смеха матери стало страшно. — Мы не вместе, мам. Мы просто в одной комнате. Это разные вещи.

Она толкнула дверь. Вечерний воздух ударил в лицо — сырой, пахнущий травой и гнилью. Пыль на крыльце. Хриплая собака у будки. Все это она ненавидела так сильно, что на секунду задохнулась.

— Лилия! — Мать выбежала следом, босиком и в фартуке. — Лилия, одумайся! Куда ты пойдешь? У тебя же ничего нет! Ни денег, ни знакомых!

Лили шла по двору, не оборачиваясь. Камешки впивались в подошвы кроссовок. Калитка скрипнула — та самая, которую отец обещал починить три года.

— У меня есть руки, голова и наглость! — крикнула она через плечо. — Этого хватит!

— А если не хватит?!

— Значит, я хотя бы попробую! А ты так и не попробовала!

Она вышла на грунтовку. Слева — поля до горизонта. Справа — поля. И только впереди, за поворотом, где грунтовка смыкалась с асфальтом, гудели те самые машины. Мега-Сити. три часа езды. Целая жизнь.

Мать кричала ей вслед — что-то про Остина, про то, что он хороший парень, про то, что тут спокойно, про то, что она пожалеет. Слова разлетались в воздухе и падали в пыль, не долетая.

Лили остановилась. Обернулась — всего на секунду. Мать стояла посреди двора, маленькая, в фартуке, с руками, прижатыми к груди, и была похожа на девочку, которую когда-то тоже кто-то не отпустил.

— Мам! — крикнула Лили, и голос ее дрогнул, но она тут же выпрямила спину. — Я вернусь! Я приеду погостить — на шикарной машине! Ты услышишь, как она гудит, и выйдешь на крыльцо, и соседи выйдут, и все увидят! Я обещаю!

Она повернулась и пошла дальше. Джинсы, рюкзак, мокрые волосы. Семнадцать лет и ни копейки в кармане.

***

Лили опустилась на рюкзак прямо у обочины — ноги больше не держали. Три часа. Может, больше. Она сбилась со счета, когда солнце поползло к горизонту, а асфальт под кроссовками начал остывать.

Она смотрела на трассу и не понимала, на что, собственно, надеялась. Мимо, гудя, проносились фуры — длинные, гладкие, без кабин с людьми. Беспилотники. Спутниковые грузовики, идущие от порта до складов по разметке, которая никогда не врет. Внутри никого. Только датчики, камеры и маршрут, вбитый в память раз и навсегда. Они бы ее просто не увидели. Или увидели бы, но им было плевать — человек на обочине не входит в их протокол.

Легковые шли следом. Те, что подороже, — на автопилоте: адаптивный круиз-контроль держал дистанцию, машина сама шла по полосе, а водитель в это время спал, листал экран или пил кофе из термоса. Люди в таких машинах разучились смотреть на обочину. А те, кто ехал сам, — те смотрели. И все равно не останавливались. Времена были неспокойные: в новостях каждый месяц — то угон, то поножовщина на трассе, то «попутчик» с чужим паспортом и плохими намерениями. Никто не станет рисковать ради девчонки с рюкзаком. Слишком дорого. Слишком страшно.

Лили обхватила голову руками и сжала виски, но это не могло остановить мысли. Ком подкатывал к горлу — тяжелый, горячий, как проглоченный камень.

Она представила, как встанет и пойдет назад. Три километра по грунтовке. Мать уже стоит на крыльце — она всегда чувствует, когда Лили возвращается, — и ничего не скажет. Просто обнимет. Покормит картошкой с луком. Постелет чистую наволочку. И утром все будет так, как будто вчерашнего дня не было. Как будто она не стояла три часа на обочине, поднимая руку навстречу машинам.

А в понедельник придет Остин — добрый, крепкий, с руками в ссадинах и с этой своей вечной улыбкой. И скажет: «Ну что, Лиль? Пошли на ферму, место есть». И она пойдет. И будет вставать в пять. И пахнуть озонированным жиром, навозом и перегретым пластиком. И получать раз в две недели конверт, в котором хватит на картошку и на новый фартук. А потом будет свадьба — тихая, в местной церкви, с пирогом и самогоном. А потом дети. А потом — та же кухня, тот же скрип половиц, то же полотенце в руках. И она будет смотреть в окно на трассу, по которой летят чужие машины, и думать: «А ведь я когда-то тоже собиралась».

От этой картины стало так горько, что глаза обожгло. Первая слеза скатилась быстро, и она смахнула ее ладонью. Вторая не успела.

Потому что зашумели шины и ее накрыла тень автомобиля. Лили подняла голову: рядом, почти в десяти сантиметрах от лица, застыла машина — темная, гладкая, длинная, как хищник, припавший к земле. Мотор работал тихо, почти неслышно. Фары погашены, только габариты тускло тлели в сумерках. И в тишине, которая вдруг показалась оглушительной, Лили услышала короткий мягкий звук: стекло поехало вниз.

Она вскочила на ноги так резко, что рюкзак качнулся и упал на бок, и вдруг поняла, что не знает, что говорить.

Все это время она прокручивала в голове разговор с матерью, вспоминала отца, Остина, мечтала о лучшей жизни, представляла, как будет стоять на обочине и голосовать — уверенно, красиво, как в кино. Но она ни разу не подумала о том, что скажет, когда машина действительно остановится. Какие слова. Каким голосом.

Она заглянула в окно.

На нее смотрел парень. Лет двадцати пяти, не больше. Темные волосы, коротко стриженные, но с челкой, которая падала на лоб. Щетина — редкая, но уже не бритая несколько дней. Куртка старая, кожа потерлась на локтях. Усталые зеленые глаза. Он смотрел на нее без спешки — как будто оценивал.

Лили смотрела в ответ. Он улыбнулся. Уголки губ ползли вверх медленно, лениво, он наслаждался каждым мгновением этого неловкого молчания. Он не спешил заговорить. Не спрашивал, куда ей надо. Не делал вид, что торопится. Просто смотрел — и улыбался.

Лили почувствовала, как кровь приливает к щекам. Горло пересохло, язык прилип к небу. Она сглотнула и выдавила:

— Не подбросите до Мега-Сити?

Первые слова вышли сиплыми, как из простуженного горла. Но она вовремя спохватилась — прокашлялась, вскинула подбородок и закончила уже совсем другим тоном: с вызовом, с дерзкой ухмылкой, будто всю жизнь только этим и занималась, что останавливала чужие машины на ночных трассах.

Парень рассмеялся. Негромко, коротко, но искренне.

— Конечно, — сказал он, и в уголках его глаз заплясали морщинки. — Мне как раз по пути. Еду в Мега-Сити по делам. Правда, дела у меня скучные. Но если ты не против скучной компании — залезай.

Он наклонился через пассажирское сиденье и толкнул дверь — тяжелую, широкую, как в старых фильмах про гангстеров. Машина была двухдверная, длинная, с низкой крышей. Большой седан, которому явно было много лет — краска кое-где потускнела, хром на молдингах пошел мелкими паутинками, но видно было, что за ней следят. Чистая, без пыли, без вмятин. Хозяин знал цену вещам.