Игорь Гололобов – Отель «Разбитые мечты» (страница 6)

Лили встала у двери, прижавшись бедром к холодному металлу, и смотрела, как из черного автомобиля напротив выходят трое.

Первым ступил на асфальт большой — нет, не просто большой, а огромный мужчина. Толстый, как холодильник, в широкой куртке, которая топорщилась на животе. Но двигался он легко, почти танцующе — мягко перекатывался с ноги на ногу, как борец перед схваткой. Второй был худощавый, узкий в плечах, с длинными руками, которые болтались вдоль тела, как плети. Третий силуэт — женщина. Невысокая, в короткой куртке, с волосами, стянутыми на затылке. Она стояла чуть позади, скрестив руки.

Парень достал из багажника чемоданчик. Небольшой, плоский, с металлическими углами. Он пошел к ним, и его тень вытянулась по асфальту, разрезанная светом их фар. Лили видела только силуэты — темные, резкие, как вырезанные из бумаги.

Он положил чемоданчик на капот их машины. Щелкнули замки. Крышка поднялась.

Лили не слышала слов — только тон. Сначала ровный, деловой. Потом резче. Потом еще резче. Голоса накладывались друг на друга, как волны на камни. Толстяк сказал что-то короткое — парень ответил. Худой вставил слово. Женщина что-то бросила через плечо. Парень повторил громче.

Лили почувствовала, как низ живота сжался. Резко, до боли. Она вдруг поняла, что ей нужно в туалет — прямо сейчас, немедленно, и от этого стало еще страшнее. Она сжала бедра, вдавила пятки в асфальт. Во рту собралась слюна — горячая, обильная, как перед рвотой. Горло сжалось. Ее мутило. Она сглотнула, но ком не ушел. Он стоял в горле, как пробка, и с каждой секундой становился все больше.

Разговор изменился. Голоса стали криками.

Толстяк шагнул вперед. Его рука выбросилась вперед быстро, неожиданно для такого тела и схватила парня за грудки. Ткань куртки натянулась. Он дернулся, но худой уже был рядом. Его кулак вошел ему в живот — коротко, снизу. Парень согнулся. Второй удар — в лицо. Голова мотнулась.

Женщина заорала. Пронзительно, истошно, как резаная. Ее голос взлетел над площадкой и заметался между бетонными опорами эстакады.

Лили окаменела.

Страх ударил в нее сразу со всех сторон. Ноги стали ватными. Руки — чужими. Пистолет в ее ладони вдруг стал скользким от пота. Она смотрела, как его бьют, и не могла двинуться. В голове билась одна мысль: «Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать». Она почувствовала, как по внутренней стороне бедра потекло что-то теплое и поняла, что потеряла контроль над телом.

От этого стало так стыдно и так страшно, что она почти потеряла сознание. Мир поплыл. Звуки стали далекими, как из-под воды.

А потом резкий голос худого заорал и вернул ее в реальность:

— Приведи сюда его суку!

Темный силуэт отделился от машины и пошел в ее сторону. Быстро. Размашисто. Лили увидела, как он приближается, и что-то внутри нее сломалось. Страх не ушел. Но рядом с ним поднялось что-то другое — злое, животное, горячее.

Она вскинула пистолет.

Руки тряслись так, что ствол ходил ходуном. Она не целилась. Она просто нажала на спуск.

Выстрел. Громкий, как удар в грудь. Отдача толкнула ее назад. Она увидела, как одна из фар на черном автомобиле погасла — брызнули искры, стекло разлетелось. Тени заметались. Кто-то закричал — уже не женщина, а мужчина.

Лили нажала еще раз. Еще. Еще. Пистолет дергался в руке, как живой. Она стреляла в сторону, не разбирая, куда. Просто в темноту, в силуэты, в свой страх.

Щелк. Курок ударил в пустоту. Еще раз. Щелк. Щелк. Патроны кончились.

Лили осела на асфальт. Спина прижалась к двери машины. Ноги подкосились, и она села прямо в лужу — холодную, грязную, пахнущую машинным маслом и мочой. Губы тряслись. Зубы стучали. Она смотрела в темноту и ждала, что сейчас из нее выйдет что-то страшное и сделает с ней то, что делали с ним.

Тень метнулась к машине.

Лили зажмурилась.

— Прыгай! Быстрее!

Голос. Знакомый. Его голос.

Она открыла глаза. Он — живой, с разбитой губой, с кровью на скуле — уже сидел за рулем. Мотор ревел. Лили не стала открывать дверь. Она просто вцепилась в край окна, подтянулась и нырнула внутрь, головой вперед, как в омут.

Плечо ударилось о сиденье. Ноги застряли на секунду, потом втянулись. Она перекатилась, села, вжалась в спинку.

Машина рванула с места так, что ее отбросило назад.

Асфальт, эстакада, тени, свет — все смешалось. Они неслись по улице, подальше от этого места, от чемоданчика, от трех силуэтов, от собственного страха. Лили смотрела в лобовое стекло, и по ее щекам текли слезы — злые, горячие, быстрые. Она не вытирала их. Просто смотрела вперед — туда, где сквозь слезы расплывались огни города, яркие и зовущие, как обещание новой жизни.

***

Светало. Город просыпался — неохотно, как человек, который всю ночь пил и теперь не хочет открывать глаза. Неон еще горел, но уже бледнел, разбавленный серым утренним светом. Смог висел над крышами, как грязное одеяло. Где-то вдалеке гудели машины, и этот гул не стихал даже на рассвете — Мега-Сити никогда не засыпал по-настоящему.

Они припарковались у бара «Эль Койоте Кохо». Низкое здание с облупившейся краской, зарешеченные окна, неоновая вывеска, где половина букв давно перегорела. Над входом висел череп здоровенного буйвола — желтый, потрескавшийся, с рогами, которые кто-то украсил гирляндой из засохших цветов. Из двери выходили последние посетители. Они окинули машину равнодушным взглядом и побрели в сторону переулка.

Он заглушил мотор. Повернулся к Лили.

— Как и обещал, — сказал он. — Здесь ты получишь ночлег и работу. Подойди к бармену. Его зовут Пепе. Он мой хороший знакомый. Скажи, что ты от меня, — он все устроит.

Лили смотрела на него. Вид у нее был жалкий. Тушь растеклась по щекам черными ручьями, волосы свалялись и прилипли ко лбу, джинсы до колен были мокрыми и холодными. Она не чувствовала ни рук, ни ног. Только пустоту где-то внутри — огромную, как та эстакада.

— И кстати, — сказал он и вдруг улыбнулся — криво, потому что губа была разбита. — Меня зовут Корвин.

Он протянул ей руку.

Лили вздрогнула. Не от страха — от неожиданности. За всю ночь он ни разу не назвал себя. Она смотрела на его ладонь — широкую, с царапинами на костяшках, с запекшейся кровью у большого пальца. И медленно, как будто это было самое трудное движение в ее жизни, протянула свою.

— Лилия, — сказала она. Голос сел, но она не отвела взгляда.

Корвин пожал ее руку — коротко, крепко — и отпустил. Потом потрогал разбитую губу, поморщился и посмотрел на нее внимательно.

— Лилия, — повторил он. — Нет. Это имя не подходит для Мега-Сити. Слишком мягкое. Слишком домашнее. Здесь оно сотрется в первый же день. — Он помолчал, глядя куда-то мимо нее, на неоновую вывеску бара. — Ты будешь Лилит. Ночная. Темная. Та, которая не просит, а берет. Иди к Пепе. Скажи, что ты Лилит и, что ты от Корвина.

Он откинулся на спинку сиденья и тяжело вздохнул.

— А мне надо ненадолго залечь на дно. Меня подставили. Дороги назад нет. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше усталости, чем злости. — Я хотел остаться в Мега-Сити. Но хотел остаться с деньгами. А придется, как и тебе, — с пустыми карманами.

Он повернулся к ней всем корпусом. В зеленых глазах не было ни насмешки, ни жалости. Только что-то другое — может, уважение. Или благодарность.

— Слушай. Ты спасла мне жизнь. Я не забуду. — Он сказал это просто, без пафоса. Как факт. — Утром у тебя не было в Мега-Сити ни жилья, ни работы, ни друзей. А теперь все это есть. Это больше, чем у половины города.

Он потянулся и обнял ее — коротко, одной рукой, через разделительный тоннель. От него пахло дымом, кровью и чем-то еще — теплым, как старая кожа. Лили замерла. За всю жизнь ни один мужчина не касался ее так — без угрозы, без желания, просто по-человечески.

Она отстранилась. Посмотрела на его разбитую губу, на кровь, которая уже подсохла на скуле, на усталые зеленые глаза. И вдруг вспомнила ту минуту на обочине — когда он опустил стекло, улыбался все шире и молчал, наслаждаясь ее смущением. Вспомнила его слова: «Дела у меня скучные. Но если ты не против скучной компании...»

— Знаешь, — сказала она, и в голосе ее, хриплом после крика и слез, вдруг прорезалась та самая дерзкая нотка, с которой она утром сказала матери, что вернется на шикарной машине. — Ты обещал скучную поездку. Скучную компанию. Я всю дорогу ждала, когда же начнется скука. Так и не дождалась.

Корвин посмотрел на нее. А потом улыбнулся — широко, открыто, несмотря на разбитую губу, которая тут же снова начала кровить.

— Я соврал, — сказал он. — Скучно не было.

Она открыла дверь. Вышла на асфальт. Ноги дрожали, но держали. Утренний воздух ударил в лицо — сырой, холодный, пахнущий бензином и мокрым бетоном. Она сделала шаг к бару. Потом еще один.

За спиной взревел мотор.

Лили обернулась. Корвин уже разворачивался. Он не смотрел на нее. Его лицо было сосредоточенным — как у человека, который едет в никуда и знает это. Машина вильнула, выехала на улицу и исчезла за поворотом. Только красные габариты еще секунду тлели в утреннем сумраке, а потом погасли.

Лили осталась одна.

Она стояла перед баром «Эль Койоте Кохо», под черепом буйвола, с мокрыми джинсами, размазанной тушью и новым именем. За спиной был город. Впереди — дверь.

Она толкнула ее и вошла.