Игорь Гололобов – Отель «Разбитые мечты» (страница 3)

— А если я не смогу?

— Тогда все кончено.

Александр моргнул и мир вокруг поплыл. Десять лет одиночества рухнули в пропасть, и страх потерять ее снова оказался страшнее тюрьмы или смерти. Если цена ее свободы от Виктора — это риск, значит, он заплатит любую цену.

— Скажи мне, — он вскочил, делая шаг к ней навстречу. — Скажи, что нужно сделать. Украсть? Убить? Я найду деньги, Лили! Любую сумму!

Он схватил ее за руку — мертвой хваткой утопающего. Пальцы у него были ледяными и влажными. Он смотрел на нее снизу вверх, готовый на все, лишь бы стереть эту боль с ее лица.

— Тише, тише, — сказала Лили.

Она позволила ему держать себя несколько секунд, потом мягко, но неотвратимо высвободила руку и положила ее на колено. На лице ее появилось то выражение сосредоточенности, которое Александр уже научился принимать за тревогу.

— Твоя проблема решается проще, — сказала она после короткой паузы. — Завтра у вас корпоративный банкет. Все будут заняты там.

Александр нахмурился.

— И что?

— Ты говорил, что в здании все завязано на биометрию. Двери, кабинеты, внутренние зоны. Тебя система знает. Тебя пропустят туда, куда постороннего даже не подпустят.

Она говорила спокойно, почти деловито. Только пальцы чуть сильнее сжали край платья.

— У начальника сектора лежат бриллианты. В его кабинете стоит обычный сейф «Скорпион-7». Замок электронный, серийный. Я дам тебе декодер.

Александр смотрел на нее, не понимая.

— Ты хочешь, чтобы я...

— Чтобы ты взял камни, — тихо закончила Лили.

Она опустила глаза.

— Я знаю, что это страшно. И знаю, что прошу тебя о невозможном. Но другого выхода нет.

Александр молчал.

Лили подняла на него взгляд.

— Завтра вечером здание будет почти пустым. Ты знаешь систему изнутри. Ты сможешь попасть туда без взлома дверей. А когда все закончится, мы уедем.

Она сделала паузу.

— Вместе.

У Александра перехватило дыхание. Воровать у босса, которому он служил столько лет... Тюрьма. Позор. Оглушительный крах всей жизни. Но потом он посмотрел в ее глаза. Там плескалось отчаяние загнанного зверя. Он подумал, что она тоже ломает себя через колено, предлагая ему стать соучастником, потому что другого выхода нет.

— Я сделаю это, — выдохнул он. Голос прозвучал чужим, надтреснутым. — Ради тебя. Только не уходи.

Ее плечи едва заметно дрогнули, словно от беззвучного вздоха облегчения. Глаза потеплели лишь на долю градуса. Ровно настолько, чтобы он почувствовал прилив нежности сквозь ужас ситуации.

— Я знала, что ты настоящий мужчина, — прошептала она. — И я знаю, ты справишься.

Она шагнула к нему вплотную. Положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце.

— Докажи мне это еще раз, — ее губы коснулись его шеи, обжигая холодом. — Прямо сейчас.

Он повалил ее на диван отчаянно, грубо, кусая губы в кровь от страха, что она передумает прямо посреди процесса. Он ласкал ее так, будто пытался доказать свою полезность, выкупить ее жизнь ценой своего падения.

А она лежала под ним расслабленно, запрокинув голову и закрыв глаза. Кончиками пальцев она методично гладила его по затылку сверху вниз — ритмично, механически, точно так же гладят раненого солдата после боя, чтобы успокоить тремор. Она подставляла шею, уклоняясь от поцелуев в губы, и тихо постанывала, глядя куда-то сквозь потолок, в темноту квартиры.

Когда все закончилось, он рухнул рядом, уткнувшись мокрым лицом в ее плечо. Он плакал — беззвучно, содрогаясь плечами — от смеси ужаса перед грядущей кражей и абсолютного, животного счастья обладания.

***

Скрипнуло кожаное кресло — резкий, чужой звук, разорвал пелену воспоминаний. Александр вздрогнул, словно очнувшись от глубокого гипноза, и ошарашенно заморгал, возвращаясь в реальность гостиной.

Лили уже стояла на ногах. Ее силуэт больше не казался вырезанным из бархата, теперь это была просто уставшая женщина в полумраке чужого дома. Она подошла к старому дорожному саквояжу, стоявшему на столе. Щелкнули замки, и Лили откинула крышку.

Внутри переливаясь гранями даже в тусклом свете торшера, лежали камни. Бриллианты ловили свет лампы и бросали его обратно острыми, холодными иглами.

Лили смотрела на них долго, не мигая. Уголки ее губ опустились в гримасе бесконечной усталости.

— Этот город каждого высосет до дна, — произнесла она глухо, обращаясь скорее к драгоценностям, чем к Александру. — Как же я ненавижу его. Мега-Сити — это машина, и ты в ней либо деталь, либо мусор. Шестеренки из стекла и стали крутятся без остановки, питаясь амбициями, долгами и чужими ошибками. Я так хочу уехать отсюда, пока этот город не перемолол и не выплюнул меня. Куда-нибудь к океану. Купить маленький домик. Завести собаку. Жить простой жизнью, где никто не считает твои деньги и не смотрит тебе за воротник.

Она говорила о побеге и о свободе. Каждое слово звучало настолько искренне, что ледяной ужас, сковавший сердце Александра час назад, начал медленно отпускать горло.

— С молодости боролась, пыталась чего-то добиться, — продолжала она, закрывая саквояж. Замки щелкнули сухо и окончательно. — Но в этом городе ничего невозможно построить честно. Он высасывает из тебя все соки и превращает в пыль. А если ты отказываешься быть пылью — он ломает тебя через колено.

Александр сидел неподвижно, боясь спугнуть этот момент откровенности. Он видел перед собой не хищницу, а загнанную птицу, которая случайно залетела в комнату.

Лили обошла столик, похожий на языческий алтарь, и на мгновение задержала взгляд на саквояже. Потом шагнула вперед и замерла за креслом Александра. Ее руки легли ему на плечи. Сначала тяжело, весом всего пережитого, но потом пальцы дрогнули и смягчились. Она медленно провела рукой по его голове, пропуская влажные волосы сквозь пальцы. Так мать успокаивает напуганного ребенка после кошмара.

— Мой хороший, — прошептала она над самым его ухом. Голос снова стал тем самым, бархатным и родным. — Все позади. Ты справился. Теперь наконец все изменится.

Александр закрыл глаза, проваливаясь в это тепло. Весь мир сузился до этих пальцев, перебирающих его волосы, и запаха ее духов — жасмин, табак и что-то горькое, как несбывшиеся мечты.

— Ты знаешь, — сказала она, наклоняясь к его уху, — когда женщина гладит мужчину по голове, у того есть пять минут. На счастье или на прощанье.

Александр хотел ответить. Не успел. Не услышал и выстрела. Город за окном слишком громко плакал дождем, а ее пальцы все еще лежали на его затылке, когда пуля вошла в висок. Его тело медленно осело кресло, подбородок уткнулся в грудь, а струйка крови побежала по коже — от виска к уху, от уха к шее, впитываясь в воротник рубашки.

Лилит медленно опустила пистолет. Сделала шаг назад, глядя на дело своих рук без малейшего трепета. На ее губах больше не было фальши — только та самая холодная полуулыбка хищницы, которая знает: в этом городе долги всегда возвращаются свинцом. Ее взгляд скользнул по комнате, по стенам, по мокрому окну, по столику, на котором стоял саквояж. Старый, потертый, с медными замками. И он ждал. Как и она сама ждала этого часа.

***

Замок щелкнул тихо. Почти беззвучно — только металлический язычок скользнул в паз, отрезая Лилит от коридора, от города, от всего мира, который остался за дверью. Она обернулась рывком. Пистолет уже смотрел в грудь вошедшему, рука не дрожала — только пальцы чуть побелели на спусковой скобе. Мужчина был чуть выше среднего роста. Он не носил дорогих костюмов, предпочитая плотную, удобную ткань темной рубашки, которая не скрывала, а лишь подчеркивала литой рельеф плеч и широкую грудь. Он не был сухопарым хищником; это было спокойствие уверенной силы — спина прямая, движения плавные и лишенные суеты. Он смотрел без страха, даже без привычной для этого города настороженности. Лилит не целилась, она просто встречала угрозу так, как встречают ее люди, которые привыкли выживать.

Мужчина не остановился. Он сделал шаг. Второй. Третий. Он смотрел на нее поверх ствола без страха и осуждения. Только с тревогой за нее. За то, кем она стала. Он подошел вплотную — и дуло уперлось ему в грудь, прямо в сердце. Она чувствовала его дыхание, видела мелкие морщинки у глаз, слышала, как тихо скрипнула под его ботинком половица.

Он не поднял рук и не отвел пистолет. Просто стоял и смотрел. И Лилит смотрела в ответ.

Пальцы на спусковой скобе дрогнули. Потом ослабли. Рука с пистолетом медленно опустилась, и глухой удар о ковер прозвучал в тишине как последний выстрел — только без пороха, без боли, без смерти.

Она шагнула вперед. Или он шагнул — они не поняли. Просто оказались друг в друге: ее руки обвили его шею, его ладони легли на ее спину, сжали, притянули так крепко, что стало трудно дышать. Она уткнулась лицом в его грудь, в шершавую ткань куртки, в запах табака и дождя, и прошептала, почти не разжимая губ:

— Все кончено, Корвин...

Тело пробила дрожь. Она не плакала. Слезы не приходили, но грудь ходила ходуном, и она сжимала его куртку в кулаках так сильно, что побелели костяшки.

Он молчал. Только одна рука чуть приподнялась — и его ладонь легла ей на затылок, придерживая и успокаивая. Прошла минута. Она не разжимала объятий. Наоборот — прижималась все крепче, вжималась в него, пряталась от комнаты, от мертвого Саши, от всей жизни, которая привела ее сюда.