Игорь Герман – Театральная баллада (страница 6)
Единственно возможной и реальной помощью в такой ситуации стали бы только деньги. Как раз то, чего в кассе бюджетного учреждения под названием городской драматический театр как раз и не было. Нет, было, но столько, что даже не хватало на сведение концов с концами при подготовке нового спектакля к открытию сезона. Декорации изготовлялись почти полностью из вторсырья, ткани на оформление скребли по сусекам, костюмы, как и предполагалось, из подбора – театрального сек энд хенда – фантастически-экономная будущая премьера!
Ничего не поделать – новые жизненные реалии. И если, как пропели поп-звёзды в новогодней песенке-пародии, «зарплата вам жить не позволит, тогда не живите – никто не неволит!» И это воистину так. В легкомысленной музыкальной шутке гениальный смысл – квинтэссенция времени.
– Я понимаю, – сочувственно произнёс Лавронов молча ожидавшей ответа Ольге Вешневой. И повторил. – Я понимаю.
– Нет, вы не понимаете, – в отчаянии подняла на него глаза молодая актриса. – У вас семья – дети, наверное, уже взрослые, не нужно думать, чем накормить их. А я одна, у меня так сложилась жизнь: отец моего ребёнка не помогает и не присылает ни копейки, а я устала унижаться и просить у него. Родители мои в другом городе и тоже небогатые: отец рабочий, мама медик. И тоже обоим ни черта не платят! Сейчас во всей стране никому не платят, а мы работаем, как рабы, и помалкиваем. Я готова помалкивать за себя и бесплатно работать за себя, но я мать, и я обязана защищать своего ребёнка. Понимаете – защищать! Защищать от всех и, в первую очередь, от государства, которое сегодня делает всё, чтобы мой ребёнок не выжил. А моя задача – помочь ему выжить! – Она вынула из сумочки платочек и промокнула им набежавшие на глаза слёзы. – Я понимаю, – продолжила она более спокойным тоном, – лично вы ни в чём не виноваты ни передо мной, ни перед моей дочерью, вы, наверное, и сами в таком же затруднительном положении, но я… – у неё дрогнул голос, и ей пришлось сделать усилие, чтобы взять себя в руки. – Но я нахожусь в настолько отчаянном положении, что… я вчера проходила мимо банка… Хорошо, что у меня нет оружия, а то зашла бы туда и… и мне всё равно, что было бы потом.
Её милое, детское лицо раскраснелось от волнения, она глубоко задышала, и кофточка заходила под высокой молодой грудью.
Лавронов сделал слабую и бесполезную попытку успокоить её:
– Ольга Александровна… не расстраивайтесь так… не надо… всё образуется… всё это временно… эти проблемы, я имею в виду… пройдёт время…
– Сколько времени пройдёт, Вадим Валерьевич?.. Сколько отнимут лет нашей жизни, чтобы… – Вешнева по-женски яростно сжала кулачки. – Я тут читала один роман… автор тоже пишет про хаос в стране… и в конце романа, когда у них там всё утряслось: «Прошло десять лет». Всего-то?.. Молодец, господин автор! Хорошая перспектива. Десять лет, чтобы что-то нормализовалось!.. А у нас сколько должно пройти?.. А если не десять?.. А если – двадцать?!.. Где мы будем через двадцать лет?.. И что будет с нами?..
– Думаю, через двадцать лет всё будет хорошо, – неуверенно пообещал Лавронов. – Через двадцать лет мы будем счастливы.
– Ну, спасибо, Вадим Валерьевич, обнадёжили. Только тогда мне будет уже сорок семь.
– Но ведь это ещё не конец жизни. Мне сорок два, и я чувствую себя молодым человеком, полным сил, надежд и желаний.
– А я, если так будет продолжаться, скоро почувствую себя старухой, без всяких сил и надежд.
– Не надо так, Ольга Александровна…
– А я не знаю, как надо… – перебила директора актриса. – Знала бы, уже бы сделала. Очень тяжело, Вадим Валерьевич. Очень тяжело. – Она плотно сжала нервно изгибающиеся губы, подавив желание расплакаться, и опять поднесла платочек к глазам. – Я всё это понимаю, и вы правы. Но чтобы дожить до того времени, надо как-то пережить это. А вот как его пережить – главный вопрос. Это проблема… проблема.
– Ольга Александровна, вы, правда, считаете, что мне легче? – вдруг спросил Лавронов.
И сам вопрос, прозвучавший именно вдруг, и интонация, с которой он был задан, неожиданно доверительная, насторожили Вешневу. Она решила, что сгоряча высказанное слово обидело директора. Виновато взглянув на него светло-голубыми глазами, ещё не просохшими от слёз, актриса пожала плечами.
– Ну… у вас должность…
– Меня жена бросила год назад.
Лавронов сам не знал, зачем сказал это. Просто сказал, и всё.
– Извините… – Вешнева глубоко и прерывисто вздохнула. – Извините, я не знала. – И опять отвела взгляд.
– А почему «извините»?.. Не надо извиняться. Никто ведь не умер. Просто бросила и всё. Элементарно, как три рубля. – Он нервно передёрнул плечами. – Жена бросила, сын подросток. Как я понимаю, там он предоставлен сам себе. А сейчас наркотики, как в наше время сигареты были – на каждом углу. Родители чуть зазевались – и ребёнок пропал. Всё – пропал ребёнок. А он подросток-максималист. Может просто из чувства протеста. Очень даже легко. Я каждый день думаю об этом и боюсь. Если, не дай Бог… ребёнка не спасёшь. Надеюсь, что не случится такого, но… война ведётся не только против вас и вашей дочери, но и против меня и моего сына. Против всех нас. Везде хаос. Так что, Ольга Александровна, у меня тоже не особо завидная ситуация, поэтому…
Не подобрав фразы, чтобы поставить точку, он просто развёл руками.
Молодая актриса молча изучала взглядом узоры красно-чёрного ковра, лежавшего на полу директорского кабинета.
Лавронов решил, что высказал не всё:
– Материальное положение на сегодняшний день у меня не намного лучше, чем у актёров. Вы можете мне не верить, конечно, но… – он помялся, подыскивая политкорректное выражение своей мысли, но, в конце концов, сказал прямо, – воровать я никогда не воровал, Ольга Александровна.
Она испуганно вскинула на него глаза.
– Что вы!.. У меня и в мыслях… Я вообще не об этом…
– А я об этом, Ольга Александровна. Об этом тоже. Я сам честный человек и люблю честных людей. Последние пять лет работал на руководящей должности, но вот, в силу своего характера, не приобрёл и не скопил. Плохо это?.. Наверное, плохо. Жена потому и ушла к другому. Было бы хорошо – не ушла бы. Согласны?..
Вешнева ничего не ответила, только понимающе вздохнула.
Собственно, разговор был окончен.
– Вы извините, Вадим Валерьевич… – Актриса поднялась со стула. – Я зашла к вам просто так… пожаловаться… наверное, от отчаяния… Извините ещё раз.
Директор также поднялся со своего кресла.
– А помочь я вам, Ольга Александровна, думаю, немножечко смогу. – Он на пару секунд задумался. – Я выпишу вам материальную помощь.
Она сделала движение, но он не дал ей заговорить:
– Нет, это не в счёт зарплаты, это именно как материальная помощь. После репетиции, пожалуйста, зайдите в бухгалтерию. Я сейчас поднимусь к ним, там… прикинем что к чему, рассчитаем возможности… Много не обещаю, но по нашим возможностям… кое-что…
– Спасибо, Вадим Валерьевич. – Она благодарно улыбнулась. – Выпросила, всё-таки.
– Ничего. Это не вам, это для вашего ребёнка. Я всё понимаю.
Она ещё раз поблагодарила и направилась к двери.
– Только… – нерешительно остановил её Лавронов.
Актриса вопросительно оглянулась на него, и он опять получил возможность заглянуть в её глаза. И опять закружилась голова… и опять ему очень захотелось предложить… хоть это немыслимая, невозможная глупость… он хотел сказать ей… он хотел сказать … но сказал совсем другое:
– Только… попрошу никому из коллег не говорить об этом. Так… между нами. Чтобы обид не было.
– Хорошо, – поняла Вешнева и вышла из кабинета.
Лавронов сразу же поднялся на второй этаж и открыл дверь бухгалтерии.
Главный бухгалтер осталась не очень довольной мягкосердечием директора, считая, что актёры теперь сядут ему на шею. Но компромисс был всё же найден, и небольшая материальная помощь артистке с ребёнком выписана.
Этой ночью Лавронов в своём одиночестве долго думал о ней, вспоминая её лицо, заплаканные глаза, опущенные плечи, взволнованно вздымающуюся грудь, а также мельчайшие детали их первого большого разговора.
* * *
Наконец, наступил день открытия сезона.
Накануне этого события в городской газете вышла статья о театре, в которой корреспондент беседовал со служителями музы Мельпомены, страдающей, как и все прочие музы, от экономических безобразий.
Конечно, прежде всего, говорили о проблемах. Вернее, проблемы сами говорили за себя. Среди интервьюируемых – заслуженные артисты, художник по свету, режиссёр премьерного спектакля, главный режиссёр, заведующая труппой и, конечно, новый директор.
«Вот с каким настроением верные служители Мельпомены вступают в нынешний сезон, когда всё меньше думают о зрелищах и всё больше – о насущном хлебе:
… в новый сезон я вступаю со сложными чувствами. У нас ведь, кроме работы, ничего не осталось. Пока ещё это у нас не отобрали…
… я рада, что мы, несмотря ни на что, всё же открываемся. А, в общем, настроение, конечно, не самое лучшее…
… сейчас лично у меня груз страшного разброда в стране. Я подумал: а что же ждёт нас, работающих в театре? Но я рад, что даже в таких условиях мы всё же репетируем…
… я пришёл в театр после отпуска и сразу пошёл к руководству. Но заговорил почему-то не о зарплате, а о работе, о спектаклях, какие мне придётся оформлять. Я сам удивляюсь, какие мы странные люди…