Игорь Дикало – Тёмный Штамм (страница 1)
Игорь Дикало
Тёмный Штамм
Часть первая. Мёртвый корабль. Отступление первое.
Иногда Рамоне снился свет. Он был красным – не как закат, а как вывернутое наизнанку солнце, выжигающее небо. Планета под ним была мёртвой, но жила – дышала тяжёлым воздухом, сочилась радиоактивной испариной, и в этом смраде рос мох. Светящийся.
По нему ступали фигуры. Они не говорили. Они смотрели на неё лицами, которых не было. Где-то под капюшонами мерцали щупальца или вспыхивали зрачки, но не было глаз.
Иногда – стояла перед ними, голая, с кожей цвета антрацита. Иногда Рамона была одной из них.
Сны были до боли знакомыми. Как будто не снились – вспоминались.
Ещё в детстве она просыпалась с дрожью, задыхаясь. Мама говорила – воображение, сказки, ты – мечтательница.
То, что жило в ней разрушало всё, что не было ею. И каждый раз, когда тьма пыталась проникнуть внутрь Рамоны, он поднимался. Молча. Холодно.
И внутри – движение. Не страха, нет. Пульсация. Покой.А теперь станция… И снова запах крови. Снова шелест в темноте.
Локация: корабль «Кассиопея». Медицинский сектор. Секция 12-Р.Фрагмент журнала. Рамона Кудере. Внутреннее пользование. Уровень допуска: ограничен.
– Вновь наблюдаю нарушения цикла сна: фрагментарные пробуждения, ощущение сонного паралича, дезориентация при переходе в сознательное состояние. Отмечены эпизоды с полным отсутствием воспоминаний в пределах 30–90 секунд. Визуальные галлюцинации – слабые, не мешают работе.
Состояние: контролируемое.
Температура тела в пределах нормы. В момент пробуждения – кратковременный скачок давления. Когнитивные функции сохранены.
Повторяющийся мотив: структура из органических каналов, мягкий белёсый свет, пульсирующие переплетения. Внутри – ощущение чужого. Не личности. Не сущности. Присутствия. Сны.
Состояние аффекта отсутствует, но… фиксируется изменение отношения к происходящему. Как будто восприятие слегка смещено. Как будто я не одна.
Никаких объективных причин. Тесты крови и нейроскан – без отклонений.
Но я больше не уверена, что мысли, появляющиеся в голове, – мои.
Введение
2336 год, корабль – матка «Кассиопея», реакторный отсек.
Дарлан Моррони, главный инженер корабля, заключённый, 26 июня 2336 г
Вокруг не было ничего, и сразу же было всё разом. Огромное красное солнце висело посреди этого ничто, давая последнее тепло планетам и испуская огромные волны радиационных всплесков. Пустота, вечный холод, от которого хотелось закутаться в тёплое, спасательное одеяло и больше оттуда не выбираться.
Чернота космоса была будто бы уютно пустой. Не было за бортом огромного корабля ни вспышек лазерных батарей, ни ставшей уже привычной суеты с автоматическими перехватчиками. Они и составляли главную боевую мощь корабля, и, бывало, выходили из строя прямо в ангаре.
Но вот сейчас ничего не было, лишь обманчивая тишина. В космосе звуки не проходят, не улавливаются человеческим ухом. То, что творится на корабле, когда идёт бой, словами не объяснить. Это всё нужно видеть, присутствовать, когда команда матерится через слово, потому что все на мандраже, и каждый же боялся того, что именно в его отсек сейчас влетит сбитый корабль. Или снаряд от корабля. Или метеорит. И через дыру этот самый член экипажа улетит в космос.
Линкор «Кассиопея», фактически – карательная длань Конклава, был одним из многих кораблей типа «Матка», но при этом – единственным в своём роде. Он был, чуть ли не первым линкором, построенным человеческой цивилизацией. Проржавевший весь внутри, от мостика до кубриков, снаружи он получил косметический ремонт. Почти блестел.
«Кассиопея» была в два раза больше любого линкора, который встречался сейчас на просторах космоса. Но при этом у неё был достаточно слабый двигатель, который мог передвигаться через «кротовую нору», максимум, в соседнюю галактику.
Где этот самый линкор откопали, почти никто и не знал. Видимо, списали лет сто назад, а потом оставили гнить на какой-нибудь ненаселённой никем планете. Вот и сгнило в агрессивных условиях внутри и снаружи корабля всё всё: от электронной начинки до кроватей в кубриках. Для чего оживили этого мертвяка?
Огромная махина должна была стать символом человеколюбия. И все эти ржавые перекрытия, постоянно выходящие из строя автоматические, ремонтировало огромное количество этих самых людей. И не простых. Весь технический персонал составляли уголовники всех мастей и статей отсидки.
Глупо же? Но нет, департамент социального обустройства колоний запустил проект «Кассиопея», под лозунгом «вернуть в общество каждого, кто оступился». Преступники проходили жесточайший отбор, целые ряды социальных и медицинских учреждений, сами работали над ментальными блоками, разбирались в собственных проблемах.
Умные смотрели на это со скепсисом, трусливые – со страхом, но большинство обывателей верило в то, что преступники перевоспитаются и поддерживали проект «Кассиопея».
В итоге, заключённые попадали на линкор, здесь они проходили обучение гражданским специальностям, обслуживали оружейные и ходовые системы корабля, работали в производственных секторах, производя детали для ремонта, но самое главное – обеспечивали работоспособность систем жизнеобеспечения и продовольствия. В общем, месяцами работали над тем, чтобы этого огромного монстра отремонтировать.
Самым проклятым местом на корабле был сектор двигателя. Экранов здесь не было. И вот поэтому работать здесь приходилось в древних экзоскелетах, найденных на корабле и прошедших капительную модернизацию. У них стояли ещё свинцовые экраны, от которых отказались ещё в прошлом веке.
Никто не рвался сюда работать. Мало того, что всплеск радиации от двигателя был настолько чудовищным, что человек потом неделями мог проваляться в медицинском блоке. Здесь было страшновато. Те, кто оказывался здесь, слышали странные голоса и видели всякое. Но один человек рвался сюда каждый раз, когда мог. По должности этот человек занимал как бы должность главного инженера из заключённых. Звали его Дарлан Моррони.
Моррони, запаянный в экзоскелет, как раз заканчивал погрузку произведённых деталей, с силой втискивая их в одну из ячеек помещений склада. Блоки, проводящие энергию к пушкам кротовой норы из – за перегрузки вылетали всё время.
Жара ему нравилась, но порой здесь было слишком жарко. Как сегодня, когда двигатель прорвал контур и теперь фонило из каждого угла. Так бывало после каждого прыжка. Моррони считал, что глюки у тех, кто здесь работал, возникали из-за огромного радиационного фона. Но Дохлый, его товарищ, говорил, что здесь что-то гнило, и это не было связано с кораблём. Дарлан считал того суеверным религиозным дураком в этом плане, но иногда и сам слышал будто раскалённые пластины охладителей говорят с ним. Никому не говорил, даже доктору Рамоне.
Шумело так, что уши закладывало, даже на накрученные экраны. За спиной, вращаясь, шумели ряды допотопных вентиляторов, колотилась неисправная заслонка, когда реактор подавал энергию. Она лязгала, постоянно действуя на нервы, а отремонтировать её не выйдет, потому что двигатель придётся останавливать на пару дней.
– Эй, дружище, тебя один из этих ищет. Из этих, бля. Из персонала мостика, – услышал он в приёмнике экзоскелета знакомый голос.
– Кто? – Дарлан с силой закрыл дверь ячейки, отключил питание манипуляторов и, высвободив правую руку из захвата, вытер тыльной стороной ладони лоб. Пот заливал глаза.
Каждый раз одно и то же, эти придурки с мостика праздно шатались каждый день, проверяя, заняты ли все делом. Да и хрен с ними. Пусть шатаются. Во рту появился медный привкус крови. Долго он здесь уже торчал, в медблок угодит. Да и запахи обострились, воняло. Да чем только сейчас не воняло, от собственного пота до кислого запаха от костюма, противорадиационного. А над костюмом ещё куча гнилого железа экзоскелета.
Экзоскелеты эти, на корабле, были старее жопы носорога. Ремонтировать их приходилось чуть ли не чаще перехватчиков на палубе. С другой стороны, работа есть работа, чем ещё на ржавой посудине заниматься было? Многие заключённые, кстати, не выдерживали, валили обратно на отсидку в свои колонии. Часто валили. Но приходили на их смену следующие.
Не так много знакомого народу оставалось. Ближе всего Моррони общался со старым Симеоном, Хариссоном, Киром. Но это, потому что они постоянно общались по работе. Было и о чём поговорить, и даже втихаря выпить. Дохлый гнал убойный самогон, которым они и чистили трубы и свои желудки. Пахло то варево чистым ацетоном, как они ещё живы-то оказались до сих пор. Но вот были живы. И они были постоянным составом этого воспитательного преступного сообщества
А ещё, в медблоке, куда они втроём наведывались регулярно, в связи с опасностью их занятий работали достаточно красивые медсестрички, что за дефицитом общения с противоположным полом было просто панацеей от всех душевных тревог. Как и все остальные, сестрички тоже отбывали здесь срок. Одна из них, Изабелла, приятная и бойкая девчонка, смешливая и курносая, отбывала личный срок за разбой почти по всем прибрежным системам, прилежащий на прыжок к Солнечной. История её преступлений была настолько длинной и настолько невероятной, что Моррони понимал, что она не вышла бы из колонии на Венере ни через пять лет, ни через двадцать пять.