Игорь Братчиков – Соблазн (страница 11)

Что касается меня, то я, как мне позволяли возможности, искал и читал Библию сначала в самиздате, что ходил по рукам. Мечтал приобрести оригинал и покреститься. Что же касается икон, то, ещё не зная истории создания конкретного произведения искусства, я просто любовался ликами святых, гладил шершавую изнанку старинных досок, вдыхал их запах. Я был их фанат. 18 февраля 1969 года на экраны СССР вышел фильм Андрея Тарковского «Андрей Рублёв». Картину показывали только в маленьких кинотеатрах нашего города, подальше от центра. После неё ко мне пришло первое понимание христианства, нашей религии. Я стал живо этим интересоваться, и эта тема волнует меня до сих пор.

После вмешательства «сверху» делу не дали раздуться. Я пострадал меньше всех. Выперли из ВЛКСМ. Серьёзнее всех досталось моему другу Валерке Садовникову. Его на год исключили из комсомола и института, но с возможностью восстановления. Валера загремел в армию. Всю нашу шайку-лейку исключили из комсомола, кого-то из вуза, тоже с возможностью восстановиться. Много позже Валера мне говорил, что вся эта история с исключением и армией пошла ему на пользу. Он окреп физически и духовно. По-другому стал смотреть на мир. После службы восстановился в институте.

Глава 7

Веха и Везунчик

Как мне описать вам эту девочку? Если вы имеете представление о Клаудии Кардинале во время её расцвета в итальянском кинематографе, то вы сможете понять, что я имею в виду. Таких красавиц в то время ещё не выводили в инкубаторах СССР. Я звал её Веха, хотя родители нарекли её именем Вера. Я, вообще, очень изобретателен по присвоению прозвищ и ласкательных имён для девчонок. Не знаю, почему этот ник пришёл мне на ум, но, как показало время, встреча с этой девочкой действительно явилась вехой в моей жизни, причём больше в эмоциональном и физиологическом плане, нежели временным интервалом, т. е. тем, чем обычно отмеряют расстояние или временной промежуток.

Итак: стан её был гибок, грудь высока и упруга, кожа смугла – вероятно, потому, что отец был татарином, а мать украинкой. Рост выше среднего, глаза – бездонное жерло вулкана цвета пережжённой карамели, и совершенно дикий необузданный темперамент.

Квентин Тарантино говорил на съёмках фильма со своей музой Умой Турман, что самая сексуальная часть тела Умы – это её стопы. И он снимал босую Уму, наезжая крупным планом на её узкую, с длинными пальцами, грациозную стопу. В то советское время Тарантино ещё не снимал Уму Турман, а я уже восхищался стопами своей Вехи, когда её ножки лежали у меня на плечах во время наших страстных утех. Она кричала, кусала свои губы и мои плечи в кровь, а также в кровь расцарапывала мне спину ногтями. Мне было девятнадцать, и был я студентом третьего курса местного университета, а Вехе было лишь шестнадцать, и она только окончила школу. Правда, при знакомстве она мне соврала, сказав, что уже исполнилось восемнадцать, и этому возрасту внешне действительно соответствовала. И даже имела определённый опыт в общении с противоположным полом.

Каждое утро я собирал портфель, одевался и говорил маме, что иду в университет на занятия к первой паре. Я шёл три квартала, и Веха открывала мне дверь в домашнем коротеньком ситцевом халатике. Прямо в прихожей повисала на мне и начинала стаскивать с меня одежду и бельё. Наша страсть была больше похожа на животный инстинкт спаривания. Мы частенько начинали это прямо в прихожей, а потом, потные и разгорячённые, принимали душ, хохоча, целуясь и обнимаясь. Обычно я приходил в половину девятого утра. Родители её к тому времени уже были на работе. Отец-мясник с внешностью палача и грубыми манерами уходил в шесть утра, а к семи уходила мать, работавшая в том же магазине. Простая деревенская женщина из западенской Украины с остатками былой красоты.

К моему приходу курица уже запекалась в духовке, наполняя ароматом всю квартиру, а в холодильнике ждали две жестяные банки апельсинового сока, произведённые в Греции. Жесточайший дефицит того времени. После душа, обмотавшись полотенцами, мы плюхались на металлическую кровать с панцирной сеткой, стоявшую в её комнате, захватив с собой банку сока и предварительно пробив в жестяной крышке две большие дырки. Мы по очереди пили сок, целовались и ласкали друг друга. Слушали на кассетнике Сальваторе Адамо, который был тогда в фаворе у молодёжи и как нельзя лучше подходил для романтических моментов. Потом мы любили друг друга снова и снова. Тут же, в кровати, ели запечённую курицу, и в 16:00 я уходил домой. Еле добирался до нашей квартиры и уже в восемь вечера укладывался спать. Чего раньше за мной не водилось – ведь я «сова».

Так продолжалось полгода, и я завалил зимнюю сессию в универе. Мама забеспокоилась: уж не заболел ли её любимый сынуля? Но я всё сваливал на загруженность в универе и в спортивной секции бокса. Секцию я тоже не посещал. А родителям Вехи стали жаловаться соседи на шум и крики их дочери в первой половине дня. Это заинтересовало её старшего брата, который имел репутацию отъявленного хулигана в нашем городе. Он застукал нас и в один из вечеров встретил меня со своим дружком по дороге домой. Мне крепко досталось. Мы на время прекратили наши свидания, пока я залечивал раны. Зато я начал усиленно посещать секцию и подналёг на тренировки. Даже дома каждый день продолжал самостоятельно заниматься, особенно перед большим зеркалом, боем с тенью. Я и до этого делал неплохие успехи в боксе. До встречи с Вехой усиленно занимался пять лет в секции, участвовал в городских соревнованиях. У меня неплохо получалось, и наш тренер Рафаэль Гашевич сказал, что я к 21 году должен стать каэмэс, т. е. кандидатом в мастера спорта. После возобновления занятий через три месяца я поздно вечером позвонил в знакомую дверь на первом этаже. Дверь открыл брат, и я пригласил его поговорить за жизнь на улице. Бил его очень жёстко и долго. К тому времени мой левый боковой вылетал на автомате под разными углами и всегда находил цель. Порою мне удавалось при удачном попадании «гасить» противнику свет. Отделав брата под «орех», я взял с него слово оставить нас в покое, и мы возобновили наши дневные встречи, изредка дополняя их походами в кино. Поскольку мы были молоды, темпераментны и вспыльчивы, то часто спорили и ругались из-за мелочей. И вот однажды я пришёл, как обычно, в 8:30 и дверь мне открыла заплаканная мать Вехи. Она сказала, что дочь сбежала из дома неизвестно куда.

Я начал расследование… Это сейчас всё гораздо проще: можно позвонить по сотовому, написать СМС, послать MMS, отправить имейл. В конце концов, при определённых усилиях определить по навигатору в Google местоположение сотового телефона. Тогда ничего этого ещё не существовало. Я вскрыл верхний ящик письменного стола своей подруги и принялся перебирать всё, что там было: заколки и резинки для волос, обёртки от шоколада и конфет, записки и записную книжку, обрывки бумаги с напоминаниями, что купить, шариковые ручки и карандаши и т. д. Но нашлось и кое-что интересное. А именно – письмо от подруги из Новосибирска с приглашением прилететь и с возможностью устроиться на работу в местный Дом моды манекенщицей. Слова «модель» в СССР не существовало.

Мать Вехи слёзно просила меня слетать в Новосибирск и вернуть беглянку в родные пенаты. Я был лёгок на подъём ещё и потому, что она сбежала и от меня, ничего мне не сказав. Уже на следующий день я сидел в самолёте Ил-18 и через два часа приземлился в аэропорту Толмачёво имени трижды Героя Советского Союза А. И. Покрышкина города Новосибирска. Быстро поймав такси, я катил по адресу, указанному на конверте подруги. Ещё через полтора часа я звонил и стучал в деревянную покоцанную дверь на втором этаже ветхого строения на окраине города. Никто не отозвался.

Я сел на ступеньки лестничной клетки возле квартиры номер 6 и стал ждать. Ждать пришлось недолго – через полчаса появились подруги, которые тащили, хохоча и тараторя, скатанный матрас и подушку. Каково же было их изумление, когда они увидели меня, сидевшего на их пути и вперившего свирепый взгляд на эту милую парочку! Далее последовала немая сцена, как в гоголевском «Ревизоре».

– Привет. Поздравляю с покупками. Но боюсь, траты были напрасными.

– Ты зачем прикатил? Я домой не вернусь! – взвизгнула Веха.

– А тебя никто и не спрашивает. Я уже купил билеты на завтра. Так что сегодня празднуем отходную. А завтра – труба зовёт. «И снова в бой. Покой нам только снится», – процитировал я Александра Блока.

– А мы разойдёмся мирно и красиво.

Девочки поникли и чуть не ревели. Мне даже стало их немного жаль. Веха понимала, что спорить со мной бесполезно. Особенно после моего разговора с её старшим братом, на помощь которого так надеялись её родители, думая, что он без труда сможет положить конец нашим романтическим отношениям. Телефона у Нади (так звали её подругу) дома не было. Близился вечер. Нам надо было идти в местное отделение связи, где имелся переговорный пункт, и сообщить родителям Вехи, что беглянка попала в сети и завтра мы прибудем на родную землю. Расспросив у Надюхи дорогу, мы двинулись в путь. Через час миновали мост над рекой Обь. Далее мы заплутали. Домишки вокруг были старые, местами тронутые безжалостным временем и, не выдержав его ноши, покосившиеся. Номера домов и названия улиц частенько отсутствовали. Прохожих мало. На мосту нам навстречу попался какой-то мужик.