Игорь Братчиков – Соблазн (страница 10)

Дальше – больше. Народ к нам прибывал. Мы с Валеркой решили сделать клубные билеты. Всё чин чинарём: название клуба, фото, название вуза, какой курс и группа. Подпись. То есть это было уже полноправное членство.

Я увлекался музыкой. Записывал на магнитофон не издававшегося тогда В. С. Высоцкого. Коллекционировал иконы. Собирал пластинки запрещённых западных рок-групп: The Rolling Stones, The Beatles, The Grand Funk Railroad, The Queen, The Who, The Bee Gees, The Deep Purple. Особенно нравился мне Мик Джаггер, солист The Rolling Stones. Когда он исполнял хит «Паук и муха» (Spider and Fly), то выплёвывал слова нехотя, через губу, словно скорлупу от семечек, причём некоторые прилипали к его нижней губе, а он их сплёвывал. Это был шедевр! Я безумствовал. Создатели батареек Energizer несомненно взяли за прототип неуёмную энергию Мика, который без перерыва на обед и сон пел перед многотысячной толпой, не забывая при этом бухать с утра до ночи, курить гашиш, нюхать кокс, сидеть на другой «дури», а в промежутках трахать всё, что движется, начиная от горничных номеров отелей и заканчивая утончёнными длинноногими моделями. Не брезговал и спариванием с мужиками, имел пятерых детей от трёх жён, снимался в кино и рекламе. Откуда у этого невысокого лохматого паренька столько энергии и внутренней силы? Не иначе он послан нам инопланетянами и вместо сердца у него не «пламенный мотор», а плазменный ядерный реактор на быстрых нейтронах.

Пластинки – как они только не назывались тогда: диски, пласты, плиты… Мы обменивались ими, продавали, перепродавали. Одним словом, потихонечку фарцевали. Постепенно «Шалопаи» стали известны и популярны в нашем маленьком провинциальном городке.

Теперь я понял, почему здесь оказался. Когда догнал – успокоился. Из всего нашего братства только у меня был крутой папа – областной руководитель, депутат, член областного бюро Павлодарского обкома Компартии Казахстана. В 17 лет он добровольцем ушёл на фронт. Был тяжело ранен, контужен. К сорока семи годам имел два инфаркта. Когда здоровье давало о себе знать, уезжал на восстановление в Кисловодск. Последний пазл в моих рассуждениях встал на место. По теперешним временам я был бы мажором. Тогда же времена были суровые – социалистические. Дисциплина и мораль превыше всего. Формирование нового человека. В любом случае, я был для Комитета лакомым кусочком – раскрыта антиправительственная ячейка. Можно прокалывать дырки на погонах под новые звёздочки. Видимо, Валерка и ещё кое-кто из наших ребят тоже были моими соседями по заведению. Жаль, ни тюремную азбуку, ни азбуку Морзе мы не знали.

Ночь прошла в раздумьях. Около семи утра меня разбудили, не дав ни позавтракать, ни как следует умыться, – дёрнули на допрос.

Следователь, капитан Коля Вилуп, девять лет назад сам был выпускником нашего универа. Затем школа КГБ. И вот он, сидя напротив, с надменной улыбкой превосходства смотрит на меня. Коля был широк в плечах, накачанные бёдра натягивали брюки так, что казалось, последние разойдутся по швам. Не знаю почему, но эта деталь бросилась мне в глаза. Он развалился на стуле, отодвинул его от стола и закинул ногу на ногу, сразу давая понять, кто в доме хозяин. Я решил прикинуться серой мышкой. Капитан открыл ящик стола, достал запечатанную пачку сигарет, распечатал её, снял не спеша целлофан и протянул мне сигарету со сладенькой ехидной улыбочкой.

– Мы знаем: вы предпочитаете американские. Kent. Импортных не держим. Могу предложить «КЗ».

Так мы называли фирменные сигареты «Казахстанские», выпускаемые Алма-Атинской табачной фабрикой и считавшиеся лучшими в Казахстане. Не знаю почему, но у нас моментально возникла взаимная антипатия. Думаю, что Коля знал про отца, знал, что я известная личность в институте, независимый, умеющий за себя постоять. «Из благополучной семьи» – так говорили в те времена. Но было ещё что-то. Я был почти уверен, что он не имеет успеха у прекрасной половины человечества. А я этим успехом упивался. Был, что называется, первым парнем на деревне. Позже я узнал, что оказался прав. Коля был видный парень, но, будучи уверенным, что работа в органах открывает ему все двери, а также распахивает женские сердца, чрезмерно пытался пользоваться этим. А девочки такие фокусы ловят на раз-два, и они им очень не по нраву.

– ЗеБра, что вы можете сказать про клуб «Шалопаи»? Кто его организовал? Когда? С какой целью? Сколько было членов клуба? Программа клуба? Какими агитационными материалами зарубежных изданий пользовались?

Вопросы сыпались как из пулемёта. Я всё пытался свести к шутке и нашему намерению выпендриться. Но когда я услышал последний вопрос – о зарубежных агитках, – то до меня дошло, что нам «шьют» политическую статью. Я задумался. Шёл четвёртый час допроса. Стал крутить в пальцах «КЗ», разминая сигарету. Вечно они слегка сыроватые, туго набитые и горьковатые. Попросил у капитана огонька. Коля с довольной улыбкой дал мне прикурить, думая, что нащупал реперную точку и финал близок. Затянувшись крепкой сигаретой, я вдруг вспомнил худое лицо невзрачного паренька в тёмном костюме и белой рубашке с галстуком, прибившегося к нам за полгода до этого. Вечно с улыбкой, задававший кучу не совсем по теме вопросов, с вечной готовностью помочь. Юрик – так его звали.

Как-то я спросил его:

– Юраш, почему ты всё время в костюме? Расслабься – тут жарко, тесно, куча народу, накурено. Все потеют.

– Гарик, у меня очень слабый иммунитет, мне нельзя простужаться. А вы форточки открываете. Проветриваете.

Сделав ещё пару затяжек «КЗ», я припомнил, что у капитана Вилупа проскакивали наши фразы и причины споров, которые мы вели по пьяной лавочке, какую музыку предпочитали, какие фильмы, запрещённые к прокату на широком экране, смотрели по видаку, и ещё различные мелкие детали, мною не упоминавшиеся. До меня дошло: Юрик не зря был в костюме. На нём была аппаратура. И он не прибился к нашему клубу спонтанно. Оказалось, его внедрили.

– Мне нужен адвокат. На вопросы больше отвечать не буду. Проводите меня в камеру.

Я замолчал и на все последующие вопросы не отвечал.

– Иди, Гарик, и подумай. Твой отец сейчас в Кисловодске на лечении. Если я ему позвоню и изложу ситуацию, наверняка будет третий инфаркт, который он может не пережить, – с ухмылкой сказал Коля.

Я содрогнулся. Они всё грамотно рассчитали. Я еле сдержался, чтобы не зарыдать. Это был нож в спину.

В камере, чтобы успокоиться, я беспрерывно пил воду, которая тоненькой струйкой сочилась из крана. Ходил из угла в угол, меряя пространство шагами. Меж тем ситуация развивалась следующим образом.

Полковник городского комитета государственной безопасности города Мухтар Касымжанов, получив рапорт о том, что в городе раскрыта антиправительственная организация, решил, что пришёл шанс получать звёздочки генерала. Этим же вечером он сидел с докладной запиской напротив первого секретаря областного комитета КП Казахстана. Иван Михайлович Журов внимательно прочитал записку и задавал вопросы, один из которых был о членах этой организации. Услышав фамилию Николая Ивановича, то бишь мою и моего отца, усомнился. Снял очки и, глядя своими серо-стальными глазами в тёмно-карие глаза полковника, спросил:

– А вот с этим ФИО не может быть ошибки?

Полковник напрягся, сверился с поданным ему рапортом и неуверенно отрапортовал:

– Никак нет, Иван Михайлович! Ошибки быть не может.

Первый секретарь хорошо знал моего отца, который окончил Высшую партийную школу при ЦК КПСС в Ленинграде, как ответственного работника, прошедшего многочисленные проверки по партийной линии; фронтовика, раненого и контуженного, имеющего многочисленные правительственные награды, который вывел на первое место в республике свою организацию. Отца неоднократно приглашали на работу в Москву, но Иван Михайлович в приватных беседах всегда говорил: «Коля, поедешь вместе со мной. А пока иди работай». Они не были друзьями. Но как «рыбак рыбака видит издалека», так и люди одной формации, радеющие прежде всего за своё дело, они видели и чувствовали друг друга.

– Идите, полковник. Будем думать, действительно ли в нашем городе, судя по документам, появилась организация, которую вы заметили только три года спустя.

Полковник тяжело поднялся из-за стола «первого». «Таким макаром дело может принять совсем не тот оборот», – подумал он. Про генеральские погоны забыл уже в коридоре.

К возвращению папы всё было закончено. Пока я два дня сидел в СИЗО, Коля Вилуп провёл обыск у нас дома. Изъяли двадцать пять моих пластов, которые я собирал с шестнадцати лет. Экономил каждую копеечку, копил, покупал, продавал, менял, фарцевал. Но самое худшее было под кроватью. Мой приятель Саня Егоров, тоже помешанный на западных группах и коллекционер икон, буквально накануне притащил мне чемодан икон XVIII–XIX веков и попросил:

– Гарик, я тут в одной деревушке нарыл одну бабулечку и купил у неё оптом, по дешёвке сундук с иконами. Даю тебе пятнадцать штук. Одну подбери себе – отдам по цене покупки. Остальные постарайся продать. «Навар» пополам.

Теперь это всё стало доками. При обыске присутствовали понятые – наши соседи. Во времена развитого социализма церковь была отделена от государства. «Коммунист» и «церковь» были несовместимыми понятиями. Какую-либо литературу по становлению, истории, рождению Иисуса Христа найти было нереально. Это было табу в СССР. Наверное, моих родителей – крестьянских детей – крестили. Но я никогда не видел распятий Создателя у них на шее. Чемодан с иконами нашли под моей кроватью. Когда его достали и открыли, маму чуть не хватил удар. Она потеряла дар речи.