Игорь Братчиков – Соблазн (страница 13)

Ударили по рукам. Отловили крысу. Поместили в кастрюлю. Это оказалась Rattus norvegicus, самая крупная особь в России или тогдашнем СССР. Наш экземпляр был огромен – размером 31 см, не считая хвоста. Практически тёмно-серая и очень упитанная. Собрался весь стройотряд. Все 42 человека образовали плотное кольцо, внутри которого стояла закрытая кастрюля с обедом для Стаса. Стали делать нешуточные ставки: съест или нет. Кастрюля подрагивала, и крышка дребезжала. Видимо, крысе было неуютно, тесно и жарко в замкнутом пространстве. Стас разделся по пояс, сел на землю перед кастрюлей по-турецки, скрестив ноги. Он достал из сумки две бутылки «Солнцедара». Это было красное креплёное вино (18 градусов) самого низкого качества, или попросту – бормотуха. В то далёкое время оно разливалось в бывшие в употреблении бутылки из-под шампанского – «бэцманы». Выпускалось Геленджикским винзаводом, стоявшим в посёлке Солнцедар на Тонком мысу близ Геленджика. Исходный алжирский виноматериал – мерло или каберне – танкерами доставляли в Новороссийск и оттуда по винопроводу перегоняли на местный винокомбинат. Правда, перед наливом танкеры очищали пропаркой и покрывали специальным пищевым лаком. Венедикт Ерофеев упоминает эту бормотуху в своей знаменитой поэме 1970 года «Москва – Петушки». Вино имело прозвища: «чернила», «огнетушитель», «клопомор», «средство от тараканов», «краска для заборов». Ходили шутки вроде: «Силачом слыву недаром – похмеляюсь „Солнцедаром“». Стоило это пойло даже по тем ценам дешево – 1 рубль 56 копеек. Много людей ушли в иной мир после тёплого общения с «божественным напитком».

Стас ловко отбил о закрытую кастрюлю горлышко у первой бутылки «Солнцедара», широко открыл рот, не соприкасаясь с острыми краями губами, и медленно, со знанием дела влил всё содержимое бормотухи в себя. Толпа замерла. Он ещё посидел минут пять – видимо, собираясь с духом, или ожидая действия напитка. На кону стояло практически полмашины. Тогда мы не знали иномарок. Да и «Жигули» оставались для большинства жителей великой страны СССР несбыточной мечтой. Стас осторожно приоткрыл крышку глубокой кастрюли – он знал, что крыса может оттуда выпрыгнуть. Из посудины показалась жуткая оскалившаяся морда грызуна. Она запищала и одновременно жутко зашипела. Стас ловко схватил её левой рукой в строительной перчатке чуть пониже головы, как будто делал это ежедневно. Он смотрел на неё невидящими глазами, и мы практически все были уверены, что он этого никогда не сможет сделать. Всё остальное произошло молниеносно: он зажал голову крысы между стенкой кастрюли и крышкой, со всего маху ударил правой рукой по крышке посудины. Раздался мерзкий хруст. Из раздробленной головы и пасти мерзкого грызуна брызнула тёмно-коричневая кровь и окропила его лицо. Недолго думая, Стас впился зубами в волосатый тёмно-серый хребет грызуна и рванул шкуру, срывая её с тушки. После нескольких попыток это ему удалось. Пот градом катил с него, грязные волосы прилипли к лицу, и в остекленевших округлившихся глазах его стоял ужас. Он запустил свои заскорузлые пальцы с грязными длинными ногтями в тушку, вырвал кишки и бросил на землю. Многих стоящих вокруг стало тошнить, некоторых рвало, а кому-то из девочек стало дурно. Вокруг уже стояли гвалт, крики и оханье. Картина была как из фильма ужасов. Тем временем почти озверевший Стас уже кромсал зубами мясо крысы, отрывая его от костей. Через пять минут всё было кончено. На пыльной земле лежали обглоданный скелет ужасного грызуна с раздробленной головой, его шкура, хвост и потроха. Рот Пули, его лицо и руки были в крови и слизи. Он вскочил на ноги, отбежал за угол нашего барака, и его вырвало. Отбил горлышко второй бутылки бормотухи, влил содержимое в себя, вытер руку о штаны и, засунув её глубоко себе в глотку, вызвал повторную рвоту. После этого медленно пошёл, качаясь, к жестяным рукомойникам, висевшим на гвоздях, где мы обычно умывались. Долго мыл с хозяйственным мылом руки и лицо. Вечером у него поднялась температура. Его знобило и трясло. Жутко болел живот. Директор сельсовета, где мы квартировали, дал машину, и в сопровождении местного врача Стаса отвезли за 80 км в городскую больницу. Мы все были уверены, что больше его не увидим. Нам с Димоном дали нового бурщика, и время покатилось своим чередом. Но к концу лета, когда у нас была госприёмка нашего участка ЛЭП, он появился. Осунувшийся и сильно похудевший Стас сказал, что сбежал из больницы, не долечившись. Ведь его ждал выигрыш. Через три дня нам должны были выплачивать зарплату.

К сожалению рыжего Димона, его место к кассе занял Стас по прозвищу Пуля…

А сам Димка умер в больнице на следующий день после моего посещения. Сердце не выдержало. Всем отрядом мы провожали его в последний путь на железнодорожной станции. Димон лежал в цинковом гробу седой, строгий и серьёзный. Путь был неблизкий: родители его жили в Краснодаре. Мы оплатили всем отрядом траурные расходы. Гроб запаяли и отправили малой скоростью нашего весельчака, любимца всего третьего курса, рыжего Димку далеко на юг, к его родителям.

Глава 9

Испытание судьбой

Наши встречи с моей любимой девочкой продолжались, несмотря на то что и мои родители, и её были категорически против. Да, мы явно были не пара: она из простой семьи, где родители звёзд с неба не хватали. Мои же предки были людьми интеллигентными, образованными: мама – детский зубной врач, а отец, окончив два вуза и Высшую партийную школу при ЦК КПСС в Ленинграде, был направлен на госслужбу в Архангельск, а затем, когда стали поднимать казахстанскую целину, – в одну из областей Республики, где добился серьёзных успехов, был награждён орденами и медалями. Он вошёл в состав городского бюро обкома партии, был избран депутатом местного законодательного собрания. Но меня мнения обеих семей не волновали абсолютно. Я твёрдо решил жениться на Вехе. Тогда я ещё не умел различать любовь и страсть. Это был мой первый серьёзный опыт общения с противоположным полом. А несерьёзный был всего один раз, с поварихой нашего стройотряда. Веху я желал 24 часа в сутки. В вопросах секса, несмотря на молодость, она была намного опытнее меня. Плюс её бешеный темперамент и раскованность в плотских утехах. Да и моя кровь казачьих предков с Дона тоже давала о себе знать.

Но человек предполагает, а судьба располагает. С этим мне пришлось столкнуться уже через два года. И жизнь сделала крутой вираж, вжимая меня в воображаемое кресло своими перегрузками.

После четвёртого курса нас направили на преддипломную практику на Павлодарскую ТЭЦ-3 в Казахстане. Жили мы с ребятами в общаге недалеко от станции. Днём ходили по цехам, изучали работу оборудования под присмотром наставников. Вечером пили вино и играли в преферанс. Расписывали обычно «пулечку» под названием «Ленинградка».

В один из дней на ТЭЦ случился аврал. Котёл № 3 пошёл на аварийный останов. Как полагается в таких случаях, сработала защита: подорвались БРОУ [1] и РОУ [2], выбрасывая в атмосферу сотни тонн пара с температурой 560 °C и давлением 140 атм. Грохот был слышен за 20 км от станции. ТЭЦ-3 резко сбросила электрическую и тепловую нагрузку. Без электричества остались ряд предприятий города и часть жилого сектора. Поскольку было начало лета и большинство работяг станции находились в отпусках, то в помощь аварийной бригаде, примчавшейся из города, кинули и нас.

Чтобы было ясно, что представляет из себя котёл БКЗ-420–140 Барнаульского котельного завода, поясню. Это стальная конструкция высотой 49 м, что сопоставимо с высотой хорошей жилой многоэтажки. По высоте и по периметру топки внутри, плотно одна к одной, уложены трубы, по которым циркулирует вода. Вода подогревается шестью форсунками, по которым турбулентно, под давлением вдувается угольная пыль или мазут. Вода нагревается и постепенно, по мере нагрева поднимается в барабан, который находится на самой высокой отметке котла, где превращается в пар, который затем перегревается там до 560 °C при давлении 150 атм. Толщина стенок барабана котла из высокопрочной высоколегированной стали 16 ГНМ доходит до 12 см. Когда мы поднялись по лестнице на последнюю отметку в 42 метра, то были мокрые – хоть выжимай. Согласно технике безопасности, мы были экипированы в каски с шерстяными подшлемниками, фуфайки, ватные брюки, кирзовые сапоги и двойные рабочие перчатки. Всё это должно было как-то уберечь нас от высоких температур. На последней отметке котла температура снаружи доходила до 45 градусов. Но это были цветочки. Нам предстояло работать внутри барабана котла, который нормально должен остывать трое суток. Но был аврал. Котёл простоял только сутки, и нам предстояло в него забраться. По нормам всё той же техники безопасности было положено находиться в барабане котла 15 минут, причём не при температуре 65 градусов, как сейчас, а гораздо меньшей, затем 30 мин отдыхать снаружи.

Когда мы туда залезли, то сначала не могли дышать, кружилась голова, пот стекал по ногам в сапоги и доходил в них почти до щиколоток. Мы решили, что если через 15 минут выберемся отсюда, то никакая сила не сможет нас загнать туда обратно. С пацанами мы договорились: сколько сможем продержаться внутри, столько и будем работать. Молодое – оно, как правило, бесшабашное и бездумное. Мы выдержали час с четвертью. Нас доставали наружу практически в полубессознательном состоянии под маты мастера аварийной бригады, который отвлёкся и не проконтролировал наши действия. Спуск с отметки 42 метра по металлической лестнице, напоминающей корабельный трап, происходил с черепашьей скоростью. По мере спуска нас начало морозить, т. к. перепад температур за столь короткое время оказался значительным. Мы дотелепались до душевой с единственным желанием немедленно встать под горячий душ. Но увы, мы забыли про аварию. Да и рабочая смена ещё не закончилась. Из кранов бодро шла только холодная вода. Ребята мыться не стали, посидели, пришли в себя и, обтеревшись полотенцами, двинули в общагу. Перед уходом мой одногруппник Валера Садовников сказал: