Игорь Братчиков – Соблазн (страница 14)

– Не будь идиотом! Не лезь под холодную.

А Саня Шилов просто покрутил пальцем у виска. Но я же был понтарь и спортсмен в одном лице. А понты всегда идут впереди рассудка. Я встал под холодные струи и ощутил, что меня как будто окатили кипятком. Меня обожгло. Но это был холод. Сердце прыгнуло куда-то в затылок. Быстро намылившись и ополоснувшись, я принялся энергично растираться полотенцем. Это было обычное в то время маленькое белое вафельное полотенце. И никакой махры. Я наскоро оделся, но меня продолжало колотить. Добравшись до общаги, я увидел: пацаны купили пол-литра беленькой.

– Гарик, прими. – Валера протянул мне половину гранёного стакана водки с перцем. Я мгновенно его «хряпнул» и тут же попросил ещё вдогонку. Стало немного лучше, но ночью поднялась температура, начался жар. Я догнался аспирином, но меня колотило. Кто-то из ребят позвонил Вехе, и она примчалась через два часа с кучей каких-то таблеток, мазей, растираний и горчичников, проявив себя как настоящая боевая подруга. Уже от одного её вида мне стало лучше. Она спала со мной на односпальной кровати в нашей общей комнате, не стесняясь ребят. Пыталась как могла ободрить, согреть и вылечить меня. Я медленно пошёл на поправку. Через неделю она вынуждена была уехать.

У меня оказался сильный организм. И мне показалось, что я оклемался. Как выяснилось позже, это только показалось. Страшная болезнь затаилась в моих лёгких, как бомба с часовым механизмом. Таймер сработал, и начался обратный отсчёт.

Мы вернулись по домам, началась учёба, и через три месяца взялись за дипломный проект. Я начал чувствовать недомогание, слабость, всё время потел. Не мог стоять дома перед кульманом и чертить схемы и чертежи диплома. Ноги меня не держали. Я ставил стул, становился на него на колени и работал, обливаясь по́том, как будто всё ещё находился в том жарком барабане котла на отметке 42 метра. Мама это заметила. От любящих мам вообще что-либо трудно скрыть. Особенно когда ты единственный и ненаглядный сынуля. Мама начала таскать меня по врачам. Она была лучшим детским стоматологом города, знала всю местную врачебную элиту, и её все знали и уважали. Никаких УЗИ и КТ в провинциальном республиканском городке тогда не было и в помине. Высшее достижение местной медицины – анализ крови и рентген. Грешили на сердце. Но мама им не верила – и оказалась права. Как проморгали очаги в лёгких, одному Богу известно.

Я был успешным студентом, защищал честь вуза на спортивных соревнованиях. У преподов был в фаворе. Настал день защиты диплома. Я стоял перед комиссией, позади меня развешены мои восемь ватманских листов диплома, вымученных мною. Головокружение. Лица преподавателей уже расплывались у меня перед глазами. Преподы были в недоумении. Я стоял мокрый с головы до пят. Ноги меня не держали. И прекрасно выполненный диплом я с трудом защитил на хлипкую троечку. Комиссия была разочарована. Они не могли понять, что произошло с их любимчиком, которого они знали как умного и успешного студента. Еле дотащившись домой, я увидел побелевшие лица родителей. Последние анализы крови и сделанный накануне рентген показали: двусторонний туберкулёз лёгких. В левом лёгком каверна, в правом – туберкулома. Это прозвучало как приговор военного трибунала. В те далёкие годы с таким диагнозом вылечивались, а значит, и выживало не более 20 % заболевших.

Я рухнул на стул…

Глава 10

Стоики

Dum spiro spero – пока дышу, надеюсь (лат.).

На следующий день я очутился на ул. Камзина, дом 275 в Павлодарском областном противотуберкулёзном диспансере в двенадцатиместной палате. Это было четырёхэтажное здание старой постройки, которое здоровые горожане предпочитали обходить стороной. Присутствовали два отделения: терапевтическое и хирургическое. Естественно, в то время никаких навороченных аппаратов типа МРТ, КТ, УЗИ не было, оборудование было примитивным. Практиковали рентгенологические методы диагностики, а также клинические и лабораторные исследования. Хирургия тоже ещё не обрела нынешние передовые методики. Делали искусственный пневмоторакс и пневмоперитонеум, бронхоскопию, а также химиотерапию и глюкокортикоидную терапию для пожилых пациентов. Кололи антибиотики: канамицин, циклосерин, амикацин. Важное место занимали препараты группы фторхинолов, такие как ципрофлоксацин, – их применяли полным курсом ввиду наличия фторичной микрофлоры у больных с деструктивными распространёнными процессами в лёгких. В таблетированной форме применялся в основном противотуберкулёзный препарат ПАСК – натрия аминосалицилат, который проявляет активность исключительно в отношении Mycobacterium tuberculosis. Это были крупного размера (по одному грамму) таблетки, примерно как таблетки валидола. Назначали по 12 штук три раза в сутки. Выглядело это забавно: даже в моей немаленькой ладошке вырастала приличная горка этой «гадости», которую было желательно проглатывать, запивая молоком. Укольчики – тоже по два раза на дню. Через два месяца при условии, что медсестричка не забывала делать вам иодистую сетку, на мягкой точке в зоне поражения иглой начинали образовываться твёрдые, как камень, узлы. Садиться на что-то твёрдое становилось практически невозможно, а если при очередной инъекции игла натыкалась на такой «камень», то просто гнулась. Через пару месяцев непосредственно перед уколом ваше мягкое, но не везде место сестричка пальпировала, отыскивая место для введения иглы. Лечение было тяжелым ещё и потому, что давало множество побочных эффектов. Страдали не только лёгкие, но и сердечно-сосудистая система, развивалась гипертония, нарушалась перистальтика кишечника и страдал желудочно-кишечный тракт – народ исходил поносами, у некоторых образовывалась и открывалась язва желудка, мучили тошнота и рвота, разваливалась центральная нервная система, тело покрывалось аллергическим дерматитом, начиналось воспаление щитовидной железы – гипотиреоз. Иммунная система просто не выдерживала и сдавала. Это в общих чертах.

В нашей двенадцатиместной палате мне, как Везунчику, досталось «козырное место»: недалеко от окна, в углу и главное, далеко от раковины, в которой каждое утро все мои сопалатники совершали утренний моцион. Народ был простой, без затей – работяги, одним словом. Все остальные удобства – в конце коридора. После долгой беседы с лечащим врачом Игорем Владимировичем Ильинским, обследования, сдачи всех дополнительных анализов я был представлен коллективу палаты и мне были указаны моё койко-место и тумбочка. Всё «времён очаковских и покорения Крыма». При открытии дверцы тумбочки она просто отвалилась. Проложив газетой две её полочки, я разложил свои нехитрые пожитки. Прилёг на видавшую лучшие дни кровать, ощутил запах дезинфицирующей хлорки, посмотрел на потолок в сеточке треснувшей штукатурки и бледно-жёлтые стены палаты с кое-где отслаивающейся краской, оглядел такие же жёлтые и мрачные лица «коллег», более похожих на заключённых, и приуныл. И было от чего: даже у меня, бесшабашного, несерьёзного и легкомысленного, из лёгких при кашле вылетали плотные жёлто-зелёные куски плоти, которые я прятал в носовые платки. Хорошо, что пока не было кровохарканья. Но мне и врачам было ясно: распад моих лёгких идёт полным ходом. Как в песне: «Наш паровоз вперёд летит, в коммуне остановка…». При каждом вдохе-выдохе лёгкие хрипели и посвистывали, но не так залихватски, как у Соловья-Разбойника, а так, что когда звук из них вырывался наружу, мне казалось, что в них поселился кто-то нехороший. Главная его нехорошесть заключалась не только в издаваемых им звуках, отхаркивании и боли при вздохе, но и в постоянной депрессии, «но тот, который во мне сидел» её просто генерировал как energizer: «Всё, касатик, пожил, поураганил немножечко и „харэ“. Пусть другие поживут». И с этим приходилось ежедневно и постоянно бороться. Не обращать внимания по утрам на захарканную, забрызганную кровью раковину в палате. На лужи мочи в туалете, где на полу лежали деревянные решётки, а под ними перекатывались жёлто коричневые волны с одурманивающим запахом. Не обращать внимания, что в палате нашей на двенадцать человек постоянно висел над нами, как грозовые тучи, тяжёлый дух, так как маленькая форточка была постоянно закупорена, задраена, как иллюминаторы на корабле в шторм, так как народ боялся сквозняков. Надо было не обращать внимания и попытаться заснуть, несмотря на ночной кашель – тяжёлый, с отхождением мокроты и крови – у ребят на соседних койках. Нужно было закрывать глаза и не вспоминать, как в течение двух месяцев мы потеряли двух молодых ребят – двадцати восьми и тридцати лет от роду, – которых вывезли из палаты на каталках накрытых простынёй и ногами вперёд. Но была одна очень странная и положительная тенденция. У таких больных (может, не у всех, но у большинства, и у меня в том числе) была почти постоянная эрекция при мысли о сексе. Однако возможности сбросить это возбуждение у народа практически не было – только, пожалуй, рукоблудие. И вот тут я имел исключительное преимущество перед всеми остальными отшельниками тубдиспансера. У меня была верная боевая подруга – бесстрашная юная Веха…

Утренний моцион начинался с того, что в палате перед раковиной выстраивалась небольшая очередь для умывания. Я старался оказаться в числе первых, так как уже после подходов трёх-четырёх человек зрелище было не для слабонервных, особенно в первые дни. За ночь в наших поражённых лёгких скапливались слизь и гной, кровь и мокрота, и всё это хотелось утром как можно скорее извергнуть наружу, хоть на полчаса вздохнуть свободно. Поэтому если ты подходил делать утренний моцион в конце очереди, то вид перед тобой открывался, прямо скажем, не как на картинах Клода Моне «Водяные лилии» или «Кувшинки». Перед просмотром произведения, созданного моими коллегами по несчастью, борцами за выздоровление, а значит, и за саму жизнь, ты вынужден был прослушать какофонию звуков, которая тоже мало напоминала «Венгерскую рапсодию» Ференца Листа. Понятие «санитайзер» тоже ещё не вступило в права. На краю раковины стояла трёхлитровая банка с разведённой марганцовкой. Народ, очищаясь, полоскал рот и горло; некоторые, более продвинутые, после себя поливали и на раковину. Затем очередь перемещалась в процедурную, оголяя там свои исколотые задницы под новые дырки, принимала таблетки. После этого маршрут лежал в столовую на завтрак: обычно манная каша, хлеб, кусочек сливочного масла, иногда и сыра, сахар и коричневая жидкость под названием «какао». Далее – свободное время. Основная масса шла играть в домино – это было самое любимое занятие. Летом – на большой террасе второго этажа, зимой тоже на втором, но в холле, где вечером включали телевизор. Вот и вся развлекательная программа областного тубдиспансера.