Игорь Бондаренко – Astrid (страница 7)

— А вы — немка? — спросил Юра.

— Почему ты решил, что я — немка?

— Вы хорошо говорите по-русски, но русский не скажет «шоссированная дорога».

— Ну что ж, Юра, раз ты мне сказал правду, и я тебе скажу. Я — не немка. Я — шведка. А мой муж был русским. Мы жили в Ростове. Муж погиб. А теперь я должна зарабатывать на жизнь, как и ты.

— Значит, вы приехали из Ростова. Но ведь Ростов еще не занят немцами?

— Да, немцев там еще нет. А приехала я под культурными штыками.

Астрид намеренно сказала так. Ей хотелось увидеть реакцию Юры.

Скутаревский внимательно посмотрел на Ларсон, но ничего не сказал. Больше о немцах он не говорил. Разговор перешел на то, как жили до войны. По нескольким политическим терминам, по оборотам речи, Ларсон поняла, что Юра парнишка грамотный и, по всей вероятности, комсомолец. Конечно, нельзя было исключить и того, что Скутаревский подослан к ней. Но интуиция подсказывала: это не так.

Наконец они нашли дом, который подошел Ларсон. Он находился на Ленинской, теперь эта улица называлась Петровской. Дом имел два входа — парадный и черный. Двор был небольшим. Он соединялся с соседним, а тот в свою очередь со следующим. Таким образом, через черный ход, дворами можно было выйти в конец квартала и на улицу Фрунзе, которая теперь называлась по-дореволюционному — Николаевской.

Квартира состояла из четырех комнат. Из прихожей — две двери: в кабинет и в коридорчик, к туалету. Из кабинета дверь в спальную комнату, из спальной — в столовую. Окна столовой выходили во двор. Столовая имела овальную форму. Четвертая комната была полутемной. Единственное ее окно выходило в коридор. Посреди коридора — ляда, под ней находился погреб. По просьбе Ларсон Юра открыл ляду — снизу пахнуло сыростью. Из коридора вела еще дверь в кладовку, где хранились дрова и уголь.

Имелась в квартире ванная. Вода для ванной нагревалась небольшим титаном.

На этой квартире Ларсон и остановила свой выбор.

Прощаясь со Скутаревским, она сказала:

— Юра, ты знаешь, где я теперь живу. Если понадобится помощь, можешь обратиться ко мне. Сейчас война, и люди должны помогать друг другу.

Юра поблагодарил.

— А если мне понадобится твоя помощь, как тебя найти?

Скутаревский на мгновение заколебался — это тоже не ускользнуло от внимания Астрид, — но потом назвал адрес.

В квартире, в которой поселилась Ларсон, сохранилась мебель. Было много книг.

Ларсон решила договориться с какой-нибудь женщиной-соседкой, чтобы та топила печь и убирала комнаты. Конечно, она и сама могла убирать квартиру, как это делала в Ростове. Мария Пелагеевна — дальняя родственница мужа — в Ростове была просто членом их семьи, а не домработницей. Она только смотрела за Олечкой.

Но здесь, в Таганроге, Ларсон вынуждена была «держать марку». Ведь она доктору Оберлендеру сказала: не привыкла жить без удобств и заниматься черной работой.

Дом, в котором поселилась Ларсон, был двухэтажный. Верхний этаж занимали две старушки-сестры. Старшая оказалась домовладелицей. До революции ей принадлежал не только этот дом, но дома на Греческой улице и в Итальянском переулке.

После революции дома, естественно, отобрали, а старушки тихо жили наверху в двух комнатах. При немцах они получили обратно свое «недвижимое имущество», выселили жильцов со второго этажа. А дома на Греческой и в Итальянском переулке сдавали в аренду.

Старушки претендовали сначала и на то, чтобы Ларсон тоже платила им квартирную плату. Но оказалось, что нижний этаж еще до революции они продали купцу Тетерникову. Он устроил там магазин. Так что нижний этаж им не принадлежал. Об этом Ларсон узнала от соседей и сказала майору Нейману. Тот позвонил в бургомистерство, чиновники там быстро разобрались и пристыдили старушек.

В квартире водопровод не работал. Воду брали в колонке во дворе. Колонка соединялась с артезианским колодцем, и воду подкачивали ручным насосом. У колонки обычно собирались женщины — пока накачаешь ведро, уходило немало времени.

Здесь Ларсон нашла женщину, которую искала. По выговору определила, что она не местная. У нее был ленинградский выговор. Уж его-то Астрид знала — Павел родился в Ленинграде. Женщина эта действительно эвакуировалась с дочерью из Ленинграда к родственникам в Таганрог. Здесь их и захватили немцы. Женщину звали Полиной Георгиевной.

Астрид предложила ей работу по дому. «Я вас не обижу», — пообещала она, и та согласилась.

В понедельник Астрид приступила к работе. Хозяйственный отдел имел пять команд. Каждую возглавлял офицер. Команда № 1 обер-лейтенанта Роберта Брейера занималась строительными работами. Снабжение войск, дислоцированных в Таганроге и его окрестностях, возлагалась на команду № 2 гауптмана Макса Вейдемана. Осткоманда (№ 3) гауптмана Герберта Гейера вывозила награбленное с оккупированных территорий. Промышленные предприятия города подчинялись команде № 4 обер-лейтенанта Курта Герстеля. Снабжение русских, работающих на вермахт, и связь с бургомистром осуществляла команда № 5 гауптмана Матиаса Урбана.

Урбан был интеллигентом. Его худощавое лицо со смуглой кожей не портил шрам на щеке — след давней студенческой дуэли. Астрид знала, что бывшие студенты обычно гордятся такими метами, свидетельствующими об их бурной юности. Матиас же скорее стыдился шрама, полученного в драке.

Когда Астрид как-то сказала ему об этом, он выразился в том смысле, что гордиться этим могут только глупцы. Тогда Ларсон заметила, что, конечно, шрам от ранения, полученного на фронте, больше украшает мужчину, чем в студенческой драке, Урбан посмотрел на нее как бы с сожалением и сказал: «Вы так думаете?»

С первых дней работы в хозяйственной команде Ларсон дала всем понять, что политика ей чужда, что в национал-социализме она ничего не понимает, что она просто женщина, а удел женщины не политика, а любовь и, естественно, семья.

Астрид отметила, что Урбан никогда не произносил «патриотических» речей. Он с нежностью вспоминал свой дом, своих родителей, но из его слов нельзя было понять, чем он занимался до войны. Ничего он не рассказывал о своей жене и детях. Есть ли они у него?

Как-то в разговоре Ларсон обмолвилась, что в свое время, еще будучи студенткой, она охотно работала в «Квикборне»[6].

Урбан сказал, что он в детстве тоже верил в бога и его первые картины были религиозного содержания.

— Вы художник? — спросила Ларсон.

— Был, — коротко ответил он, тем самым давая понять, что об этом больше говорить не желает.

Чем чаще беседовала Астрид с Матиасом, тем больше убеждалась, что он не похож на офицеров вермахта, с которыми ей до сих пор приходилось иметь дело.

К службе относился равнодушно. Не знал ни одного русского слова и не проявлял никакого желания изучать русский язык. К русским, сотрудничавшим с немцами, был безразличен. Не любил разных просителей. Он направлял их к Астрид, и она уже разбиралась в их делах, а потом докладывала Урбану.

Служба явно тяготила Урбана. Нередко под разными предлогами он покидал помещение хозяйственного отдела и уходил в город. Однажды он положил перед Астрид серию карандашных набросков. В каждом штрихе чувствовалась не только одаренность — талант. Особенно был хорош рисунок мальчика. Босоногий, в залатанных штанишках. На нем не по росту, видно отцовский, пиджак. Руки спрятаны в рукава, как в муфту, на голове — кепчонка. А сбоку болталась тощая сумка. Просто замечательный рисунок. Астрид так и сказала об этом Матиасу. Он усмехнулся, но тут же сгреб со стола рисунки, скомкал и бросил их в урну для бумаг.

— Зачем вы это сделали?! — вскричала Астрид.

— Я дал клятву, что никогда больше не притронусь ни к кисти, ни к карандашу. Но сегодня просто не смог преодолеть зуда в руках и стал клятвопреступником. Хотел порвать рисунки еще там, на улице, но не поборол искушения — показал вам. Мне захотелось узнать, сумел ли я схватить «дух» русского мальчика?

— Вы видели этого мальчика сегодня?

— Я видел сегодня несколько мальчишек. Конечно, никто из них мне не позировал. Да и можете ли вы представить себе такую сцену: на улице оккупированного города немецкий офицер с мольбертом в руках, а ему позирует русский мальчик? Мои сослуживцы только бы надо мной посмеялись. Я и так слыву здесь в лучшем случае чудаком.

Ларсон подошла к урне и стала выбирать из нее рисунки.

— Прошу вас, выбросьте, пожалуйста. Я нарисую вам русского мальчика, — пообещал Урбан. — Это был черновой набросок. Теперь, когда клятва нарушена, я чувствую, что не остановлюсь. Это как первая рюмка для алкоголика после долгого воздержания. У меня только будет одна просьба — кроме вас мои рисунки никто не должен видеть и никто не должен знать о них. И еще у меня просьба: не могли бы вы попозировать мне?

— Позировать? Но где?

— А если у вас? Дома.

— Но что скажут в отделе, если вы часто будете приходить ко мне?

— Для вас это имеет какое-то значение?

— Нет, но… ваше предложение все-таки так неожиданно.

— Вы никогда не страдаете от одиночества, фрау Ларсон? — спросил Урбан и пристально посмотрел на нее. Глаза у него были серые, но не холодные.

— Большинство людей страдают от одиночества. Особенно теперь, когда идет война. Многие семьи разрушены, распались, и с каждым днем становится все больше вдов и сирот, — ответила Ларсон.