Игорь Бондаренко – Astrid (страница 8)

— Но иногда война и сводит людей, как свела нас с вами.

— У вас нет семьи, Урбан?

— Нет.

— И не было?

— Была жена, но я не хочу о ней вспоминать.

— А у меня был муж, и я очень любила его. Вы понимаете, что мне было непросто взять и бросить все: дом, родителей, привычный уклад, комфорт, которым я была окружена. Презреть условности, почти бежать с возлюбленным в Россию, в советскую Россию, о которой писали столько ужасов.

— Вы были счастливы с мужем?

— Да, я была с ним счастлива. Собственно до тех пор, пока я не познакомилась с ним, я не знала, что это такое. Ведь под счастьем мы подразумеваем совсем иное, не само счастье как таковое, а его эрзац. Богатство, положение в обществе, успех — вот что такое счастье, внушали мне и в семье, и в привилегированной школе, где я училась. А счастье оказалось совсем другим. С мужем я жила в палатке в песках Каракумов. Потом мы жили в Сибири. Зимой там стояли тридцатиградусные морозы. Я ходила в валенках и в тулупе, какие носили извозчики в дореволюционной России. Сама стирала и себе, и мужу, и мои руки от холодной воды были покрыты цыпками, но я была счастлива. Это вам может показаться невероятным, но это было так.

— Нет, почему же. Я знаю, что счастье не в деньгах, не в успехе. В свое время у меня были и деньги, и успех. И казалось тогда — была любовь. На поверку вышло не так. Любовь была не ко мне, вот к такому, каким я сейчас стою перед вами, а к тому, что окружало меня, — успеху, деньгам. Хотя это в то время было неотделимо от моей персоны.

— Да, я вижу, вы действительно очень одиноки.

— Мне не хотелось, чтобы вы жалели меня.

— Я вас не жалею.

— Так что вы ответите мне, фрау Ларсон: вы согласитесь позировать?

— Я отвечу вам завтра. Хорошо?

— Я буду ждать.

Глава третья

— Фрау Ларсон, я приехал за вами! — В дверях стоял Дойблер.

На его холеном лице застыла улыбка. На нем была шинель с меховым воротником и военная фуражка с теплыми клапанами.

— Оденьтесь потеплее. Сегодня холодно.

— Куда вы собираетесь меня везти, оберштурмфюрер? — Чувство тревоги снова кольнуло ее.

— Мы едем в Ростов и разыщем вашу дочь.

— Ростов уже взяли?

— Наступление началось, и исход его не вызывает сомнений. Большевики уже смазывают пятки.

— А откуда вы это знаете?

— Фрау Ларсон. — Дойблер развел руками и произнес это таким тоном, будто снова говорил с несмышленым ребенком. — Я ведь офицер Службы Безопасности и занимаюсь не только контрразведкой, но и разведкой.

— Как скоро мы поедем? — спросила Ларсон.

— Сейчас же, сию минуту. Машина внизу. Боюсь, как бы мы с вами не опоздали к началу первого акта.

— Я сейчас спущусь, оберштурмфюрер. Один момент.

— Я жду вас. — Дойблер вышел. Астрид выглянула в окно. У подъезда стояла «опель-олимпия».

Какая заботливость. Нет, он все еще не доверяет ей!

В Ростове ли Олечка? Как она соскучилась по ней! Какая ужасная вещь — война! Человек должен подавлять естественные свои чувства, желания! Вот она не должна желать встречи с дочерью. Если Оленьку с Марией Пелагеевной не эвакуировали, если они в Ростове, как это усложнит всю ее жизнь! Быть во вражеском стане одной, отвечать за себя или постоянно думать еще и о дочери!

Дойблер нетерпеливо прохаживался возле машины.

Ларсон надела пальто, вязаную шапочку.

— Я не очень долго?

— Садитесь! Занавес могут поднять без нас, а этого мне не хотелось бы.

Накануне выпал небольшой снег. Но ветер согнал его с грейдера. «Опель» шел с приличной скоростью по наезженному грейдеру.

— Мы построим здесь настоящие дороги, — сказал Дойблер. — Удивительно, что русские не понимали: без дорог не может жить ни одна цивилизованная нация.

— Но ведь Россия — дикая страна, — подыгрывая эсэсовцу, сказала Астрид.

— Конечно, в каком-то смысле — дикая. Но сколько они понастроили заводов! Я был в Днепропетровске, в Запорожье, в Мариуполе. И эти заводы не уступают немецким. Но их жилища! Без туалетов и ванных. Их одежда! Они не умеют даже обращаться как следует с вилкой и ножом.

— Конечно, умение обращаться с вилкой и ножом — это признак цивилизованной нации.

— Не иронизируйте, фрау Ларсон. Вот вы прожили в России много лет. Что вы можете сказать о русских?

— Эти люди одержимы идеей.

— Я далек от того, чтобы недооценивать роль идей. Идеи фюрера, например, возродили Германию. Немцы вновь почувствовали себя великой нацией, ответственной за Судьбы всего мира. Идеи же русского социализма мне кажутся смехотворными. «Жить для дальних», — так, кажется, писал их первый вождь Ленин. Все народы равны! Мыслить так, значит, не знать человека, его устремлений, его психологию. Вот ты, Пауль, — обратился Дойблер к шоферу. — Пошел бы ты воевать, чтобы освободить, к примеру, негров или арабов Африки?

— На кой мне негры и арабы? А вот арабочки есть очень аппетитные. Когда я был в африканском корпусе, то сам мог убедиться в этом.

— Вот вам нормальное, если хотите, здоровое чувство здорового мужчины. Любовь и голод правят миром. Эти слова придуманы не мной. Так было во все времена. Племя в доисторическую эпоху и так называемые цивилизованные общества живут по одним и тем же законам. В минувшую войну Германия была разграблена Англией, Францией, Америкой. Теперь настала наша очередь не только пустить им кровь, но и потрясти мошну.

— Но ведь Россия не грабила Германию.

— Вы читали роман Ганса Гримма «Народ без жизненного пространства»?

— Я слышала об этом романе, но не читала.

— Его персонажи Мельзенау и Корнелиус Фриботт живут в маленькой лесной деревушке. Это трудолюбивые крестьяне, но они ничего не могут поделать со своей бедностью — у них всего-навсего по клочку земли. Готсбюрен, где они живут, забытый богом уголок. Вот в таком же положении после войны оказалась вся немецкая нация. Наш народ был лишен жизненного пространства. Теперь оно у него есть. Идеи фюрера непобедимы потому, что они опираются не на прекраснодушные мечтания, свойственные русскому социализму, а на мысли, чувства, я бы даже сказал, вековые инстинкты, заложенные в самой человеческой природе.

— Не кажется ли вам, Дойблер, что вы упрощаете человека?

— Нисколько. Через мои руки прошло много человеческого материала. Задумайтесь, фрау Ларсон, над таким фактом. Поверженная, униженная, разграбленная репарациями Германия, пораженная к тому же экономическим кризисом, вдруг, подобно птице Феникс, восстала из пепла и стала в короткий срок сильнейшей державой не только Европы, но и мира. Что произошло? Чудо? Никакого чуда нет! Просто фюрер, этот великий знаток человеческой природы, сказал каждому немцу: для начала я дам тебе работу и кусок хлеба. Потом ты получишь кусок хлеба с маслом! Квартиру! Фольксваген! Потом ты станешь Господином! Немец не будет заниматься черной работой. За него это будут делать недочеловеки, люди низших рас. Лучшие качества немецкого народа — дисциплинированность, организованность, умение хозяйствовать в третьем рейхе проявятся в полной мере. Какие простые, доступные каждому слова! Это не большевистские сумасбродные идеи о всеобщем братстве, о классовой борьбе и другой чепухе. Идеи большевизма построены на песке, идеи фюрера — на гранитном основании.

— Вы почти убедили меня, — сказала Астрид.

— Почти? — удивился Дойблер.

— Да, почти. Вы говорите, что идеи русских построены на песке. Но ни одна страна не оказывала вам такого сопротивления, как советская Россия.

— В этом нет ничего удивительного: за спиной русских солдат стоят комиссары с пулеметами.

— Не думаю, господин Дойблер, чтобы вы всерьез так думали. Я жила здесь, видела, как русские строили. Сталин не обещал им ни собственного домика, ни «фольксвагена». Не обещал он им и того, что русский станет господином над другими народами. Напротив, русские — эта самая большая и господствующая в старой России нация — помогали другим, угнетенным при царизме народам подняться до их уровня.

— Да вы настоящий большевистский агитатор! — воскликнул эсэсовец.

Астрид усмехнулась:

— Нет, господин Дойблер. Русские агитаторы совсем на меня не похожи. Я просто «специалист по русским делам», как вы меня называете. Задумайтесь над историей христианства, — продолжала Астрид. — «Не убий, не укради, возлюби ближнего своего…» Ни «фольксвагена», ни домика… а идеи христианства существуют две тысячи лет.

— Ну, хорошо, фрау Ларсон. Допустим, в чем-то вы правы. Но ведь большевики не признают и бога. Не признают религии. Ни домика, ни «фольксвагена», ни бога, ни религии! На чем же держится их власть?

— У них своя религия, которую нам трудно понять.

Впереди на дороге показался пост фельджандармерии. Фельдфебель с подковообразной бляхой на груди поднял жезл с маленьким кругом на конце, в центре которого была буква «Н».

Узнав Дойблера, фельдфебель в нацистском приветствии выбросил руку.

— Дальше нельзя, оберштурмфюрер! Опасно. Наши войска еще не вошли в город.

Дойблер вылез из кабины размять ноги. Следом за ним выбралась Астрид. Со стороны Ростова слышалась канонада.