Игорь Бондаренко – Astrid (страница 67)
Среди фотографий сохранилась и та, с девушкой, о которой столько говорил нам Спирка. На вид девушке было года двадцать два.
— Не удалось установить ее имя? — спросил я.
— Нет!
— Ты можешь дать мне эту фотографию?
— Конечно. Но зачем?
— Я узнал фамилию редактора газеты, где появилась эта фотография. Он живет в Иркутске. Я мог бы послать ему фотографию. Может быть, он что-нибудь вспомнит.
— Это ты хорошо придумал.
Ответ из Иркутска пришел довольно быстро.
«Я очень хорошо понимаю Вас, — писал бывший редактор газеты. — Прошло много, очень много лет, но память войны будет жить в нас до самой смерти. История, которую Вы мне поведали, очень меня взволновала. Но мы ведь ничего не знали тогда о
Я послал корреспондента-организатора младшего политрука Мишина с заданием под Ростов. Самолет, на котором Мишин возвращался в редакцию, потерпел аварию. Экипаж и Мишин — все погибли. Среди вещей Мишина нашли несколько фотопленок. Мы решили, что они трофейные, что их отобрали у немецких солдат, которые попали к нам в плен. Решили так потому, что снимки на них явно были сделаны за линией фронта — следовательно, немцами.
Снимок, который Вы мне прислали и который мы в свое время отобрали для номера, был очень впечатляющий… Я надеюсь, Вы поймете меня… Если бы мы, конечно, знали…»
Вот как оно было…
Я переслал это письмо со своими приписками Юле. И вдруг получил от нее книгу — Юлиус Мадер, «Сокровища черного ордена». Я знал этого замечательного немецкого публициста, который живет в ГДР. В этой книге Юлиус Мадер называл фамилии военных преступников, преспокойно живущих сегодня в Западной Германии.
«Открой страницу 256», — писала Юля.
Я раскрыл книгу на этой странице. На ней жирной чертой было подчеркнуто… Готтш! «Однофамилец?.. Неужели тот самый!» В книге рассказывалось о том, как гитлеровцы делали фальшивые деньги — доллары, фунты стерлингов. Потом забрасывали эти фальшивки в Англию, надеясь таким образом расстроить, подорвать экономическую систему, вызвать девальвацию. Для этой цели гитлеровцы привлекали заключенных — художников и уголовников-фальшивомонетчиков, которые находились у них в лагерях. Всех этих людей потом уничтожили. Среди причастных к этому грязному делу был и некий Готтш. Оберштурмбанфюрер. Это довольно высокий чин в эсэсовской иерархии. А тот Готтш, что был в Таганроге, имел сравнительно небольшой чин. Но ведь за четыре года он мог выслужиться.
Я написал Юле свои соображения, и она примчалась в Ростов.
— Ты должен с ним встретиться!
— С кем?
— Ну, конечно, с этим немцем! Ты должен удостовериться, тот ли это Готтш.
— Ты говоришь так, будто это просто сделать. Допустим, я удостоверюсь. А что дальше?
— Как ты не понимаешь?! Если это он, мы обратимся в соответствующие органы, мы потребуем, чтобы его судили…
— Если его до сих пор не тронули, то почему ты решила, что теперь тронут?
— Может, у них не было доказательств, а мы их представим — фотографии.
В Юлиных словах был резон. Надо попробовать.
— Но согласится ли он встретиться? К тому же, ему ничего не стоит сказать, что он совсем другой Готтш.
— А ты возьми с собой фотографию. Вот эту… с девушкой. Здесь он очень хорошо виден.
— Но ведь прошло столько лет. Он, наверное, очень изменился. Как и все мы…
— Ты покажи ему эту фотографию и по его реакции поймешь, он это или нет. — Юля была, как всегда, настойчивой.
Я стал хлопотать о поездке в ФРГ. В конце концов мне удалось добиться, чтобы меня включили в дискуссионную молодежную группу, которая ехала в Западную Германию по линии «Спутника».
Маршрут наш был окончательно согласован, когда мы уже приехали в ФРГ. На маленькой пограничной станции Хельмштадт наш гид Ганс Хепе назвал города, где нас ждали встречи с представителями молодежных организаций Западной Германии. В числе этих городов не оказалось Кельна, где жил Готтш.
Но на третий день нашего пребывания в ФРГ Ганс Хепе предложил мне выступить с интервью по западногерманскому радио. Радиостанция находилась в Кельне. Этот шанс я упустить не мог. Я рассказал обо всем руководителю нашей группы, работнику ЦК комсомола.
— Я тебя одного не отпущу к этому… Готтшу. Фашист! От него всего можно ожидать!
— Костя, брось пороть глупости! Что он, убьет меня, что ли?.. Скорее я его убью, — пытался я неудачно пошутить.
— А что? Не сдержишься… Убьешь не убьешь, а дашь по физиономии, а это дипломатический скандал…
— Перестань, пожалуйста… Иначе я жить после этого спокойно не смогу…
Словом, мы договорились. Наутро из Эссена электричкой я выехал в Кельн. Переводчик был мне не нужен, я достаточно хорошо владел немецким.
На вокзале меня встретил представитель Кельнской социалистической организации молодежи по связям с прессой, паренек в джинсах, со странной для немца фамилией Лааф. Правда, имя у него было чисто немецкое — Гельмут. С Гельмутом мы сразу же отправились на радиостанцию пешком.
— Хиер ист нихт цувайт, — сказал он.
Действительно, это было недалеко. На многоэтажном здании висели вывески: «Немецкая волна» и «Вестдейчерундфунк».
— Лааф, куда это мы пришли? Это же «Немецкая волна»…
— Да, в этом же здании и «Немецкая волна». Они что-то там вещают на заграницу… А вы будете выступать по «Вестдейчерундфунк» — по западногерманскому радио…
Знал он или не знал, о чем на заграницу вещает «Немецкая волна», неизвестно, но меня волновал тогда другой вопрос. Сейчас мы придем в студию, и сразу начнется интервью. Никаких предварительных вопросов, репетиций, наконец, просто записи. Сразу — в эфир.
Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что вопросы были самыми безобидными, без всяких «подковырок», которые я все же ожидал. Через полчаса мы уже вышли из студии. Должен признаться, вышел я оттуда все-таки с большим облегчением: отработал!
Я сказал Лаафу, что мне нужно разыскать некоего Готтша, и назвал адрес.
— Вы не могли бы мне помочь?
— Охотно, — ответил молодой немец и спросил: — Это что, ваш знакомый?
— До некоторой степени…
— Нам надо сесть на пятый автобус… Четыре остановки…
Улица, где жил Готтш, была в районе, сильно разрушенном во время войны и заново отстроенном. Эта часть города ничем не напоминала старые немецкие города: всюду бетон и стекло.
Лааф спросил, пойду ли я сам или он должен сопровождать меня.
— Пойдемте вместе, если вы не возражаете. — Я еще раньше решил, что в такой встрече свидетель не помешает. — И знаете, Лааф, разговор начнете вы…
— Почему? Вы ведь хорошо владеете немецким.
— Не так хорошо, как мне хотелось бы. Я прошу вас. И, пожалуйста, ничему не удивляйтесь… Если у вас будут потом вопросы, я охотно отвечу. И еще: скажите, что я иностранец, но не говорите пока, что я русский.
Лааф, как мне показалось, с любопытством посмотрел на меня и не без иронии спросил:
— Будете англичанином?
— Я плохо говорю по-английски.
— Тогда шведом, — решил он. — И рост у вас подходящий, и шведского тут наверняка никто не знает.
Дверь нам открыла уже немолодая, но стройная, подтянутая женщина.
— Мы хотели бы видеть господина Готтша, — сказал Лааф.
— Мужа нет дома. Он в конторе… Простите, а кто вы? — спросила женщина, внимательно оглядывая меня.
— Этот господин из Швеции. У него есть дело к вашему мужу. Не будете ли вы столь любезны сказать нам адрес, по которому мы могли бы найти вашего супруга?
Фрау Готтш еще раз оглядела меня. Наконец она назвала улицу и номер дома, где помещалась контора.
Мы без труда нашли сохранившийся с довоенного времени дом. Но от старого дома осталась одна оболочка. Все внутри переделано в ультрасовременном стиле.
У герра Готтша была внушительных размеров приемная. Строго, но со вкусом одетая миловидная секретарша восседала за широким столом, на котором стояло множество телефонов.
Лааф сказал, что нам нужен герр Готтш. Секретарша осведомилась, как доложить.