Игорь Бондаренко – Astrid (страница 68)
— Это писатель-иностранец, а я — переводчик.
— Айн момент. — Секретарша бесшумно скользнула в кабинет.
Вскоре она вышла.
— Герр Готтш просит вас…
Сначала я, а потом Лааф переступил порог кабинета. Навстречу нам из-за стола поднялся подтянутый, в безукоризненно сшитом костюме герр Готтш.
Есть люди, которые очень похожи на свои изображения на фотографиях. Как говорится, копия. Но немало таких, в которых нужно вглядываться… Самым неожиданным было то, что Готтш мало изменился. Конечно, появились морщины: и у глаз, и у рта. Седина поднималась с висков. Но он по-прежнему был похож на свое изображение, которое лежало у меня в кармане. Меня охватило естественное волнение: передо мной стоял убийца Спирки, убийца многих советских людей. Он стоял передо мной в полной недосягаемости, хотя нас разделяло всего два метра…
— Чем могу служить, господа? — спросил Готтш, и я впервые услышал его низкий, хрипловатый голос.
— Я — русский писатель… У меня к вам есть несколько вопросов…
Здесь, в кабинете Готтша, уже не имело смысла скрываться.
— А этот молодой человек? — спросил Готтш, глазами указав на Лаафа.
— Я — представитель кельнской организации социалистической молодежи по связям с прессой, — отрекомендовался Лааф.
— Так что нужно от меня русскому писателю? — продолжая стоять, спросил Готтш.
— Может, вы предложите нам сесть? — сказал Лааф. Готтш, секунду помедлив, решил, что лучше начинать миром.
— Да, прошу вас.
Мы сели в низкие удобные кресла, расставленные вокруг журнального столика. Вернее, сели сначала мы с Лаафом. Готтш нажал кнопку на столе, сказал впорхнувшей секретарше:
— Мери, три кофе, пожалуйста. — Но тут же обратился к нам: — Может быть, виски, коньяк или водка?
— Нет, спасибо… — Это «спасибо» вырвалось у меня машинально. За две недели привыкаешь к бесчисленным «данке» и «битте» и уже сам на каждом шагу произносишь эти «спасибо» и «пожалуйста».
Готтш положил на стол «Честерфильд», миниатюрную газовую зажигалку, расположился напротив меня и сказал только одно слово: «На?» (ну). В этом вопросе не было ни страха, ни даже беспокойства. Его спокойствие и уверенность на миг поколебали меня: может, это не он?
— Вы были в сорок первом году в Таганроге? — спросил я напрямик.
— Таганрог? — Готтш произнес название моего родного города привычно. — Да, я был некоторое время на Восточном фронте, — уклончиво ответил он. — Но это лишь эпизод в моей биографии… Большую часть войны я находился в райхе, где выполнял важные государственные задания.
— Вы работали с фальшивомонетчиками, вы делали фальшивые деньги?
Невозмутимость улетучилась с лица Готтша.
— Вы прочитали книгу этого писаки, этого предателя Мадера?
Видно, книга немецкого публициста доставила немало хлопот герру Готтшу.
— Это была война… А экономическая война не хуже той, в которой стреляют. Напротив, она гуманнее…
Я почувствовал, что Готтшу после книги Мадера не раз приходилось отвечать на вопросы корреспондентов различных газет, и он уже выработал определенную «линию защиты».
— Но в этой «гуманной» войне были уничтожены все, кто был причастен к ней… Точнее сказать, были уничтожены заключенные, невинные люди, которых заставили делать фальшивые деньги…
— Мой отдел не занимался уничтожением, — вскинулся Готтш, продолжая свою «линию защиты». — Мы делали только фунты и доллары, чтобы парализовать экономику стран, которые воевали против нас. Я не несу ответственности за то, что делали другие отделы!..
— Вы никогда не участвовали в акциях по уничтожению людей? — спросил я.
— Никогда! — с наглостью заявил Готтш.
— Но когда вы были в Таганроге, вы убивали…
— Таганрог — это был фронт, а на фронте всегда убивают.
— Но вы убивали не на фронте, вы убивали безоружных людей, вы работали в гестапо!..
— Да, я одно время работал в контрразведке. Это всем известно… Но я не принимал участие в расстрелах. Для этого существовали специальные команды…
Рука моя невольно потянулась к внутреннему карману. Я достал фотографию.
— Вы узнаёте?
Готтш взял очки, надел… Ни один мускул не дрогнул на его лице. Помедлил.
— Разве вы не видите, я просто целился, позировал… А вот эти люди действительно из команды по уничтожению…
— Значит, вы только целились?.. А вы не помните человека, который вас фотографировал тогда?
— Нет, не помню, — не задумываясь, ответил Готтш.
— Родичев! Спиридон Родичев! — Тут же я подумал: знал ли Готтш фамилию Спирки?
— Родитшев?.. Нет, не помню!
Но по глазам Готтша я видел, что эта скотина прекрасно все помнит.
— Это был мой друг, — сказал я. — И вы его убили…
Готтш поднял на меня глаза, но взгляд его тут же скользнул в сторону.
— Вы тоже в сорок первом году были в Таганроге? — спросил он.
— Да, был…
— Теперь я понимаю, что привело вас ко мне… — Готтш встал, зачем-то прошел к письменному столу, но, ничего не взяв там, вернулся и сел. — Ваш друг был шпионом. А шпионаж во все века в военное время карался только одним — смертью! — Готтшу понадобилась эта «прогулка», чтобы обдумать и кое-что добавить к своей «линии защиты».
— Он не был шпионом, как вы выражаетесь, — прервал я Готтша.
— А как же вы объясните, что эта фотография попала в русские газеты?
Я снова убедился, что он все хорошо помнит. И тут раздался голос Лаафа. Мы и забыли о нем. Но он напомнил о себе.
— Но ведь это ужасно! — воскликнул он.
— Что ужасно? — повысил голос Готтш. — А вы видели убитых немецких женщин и детей? Вы видели руины немецких городов?.. Вот что было ужасно, болван вы этакий!..
— Господин Готтш, я тоже знаю достаточно бранных слов! — повысил голос и Лааф.
Но Готтш, казалось, не слышал его.
— Ужасно то, что у нас была вырвана победа!.. — Тридцать девятый, сороковой, сорок первый — эти годы вершина в истории немецкого народа!
— Это годы позора нашей нации, — твердо сказал Лааф.
— Позора?! Вот из-за таких людей, как вы, да-да — как вы, была вырвана из наших рук победа! Удар предателей в спину! Посмотрел бы ты, — неожиданно перейдя на «ты», продолжал выкрикивать Готтш, — как сражались русские! Все! И женщины, и дети!.. Заметь: когда мы стояли под Москвой, никто из русских не совершил покушения, на Сталина… А стоило только нашей армии начать отступление, как покушения на фюрера следовали одно за другим. И подумать только — предатели засели в самом сердце райха — в его генеральном штабе!..
— Это старые песни, — перебил я Готтша. — «Генерал Мороз», «удар в спину»… Действительно, русские сражались все, потому что они защищали свою Родину. А вы были обречены с самого начала, так как вели разбойничью войну…
— Перестаньте!.. Все это бредни! — уже ничуть и ничем не смущаясь, не выбирая выражений, снова заговорил Готтш. — Мы тоже защищали свою родину, когда вы подошли к границам райха… Однако вы победили нас. Вы задавили нас массой!.. Против Германии воевал весь мир! Америка! Россия! Британская империя!.. Вам надо гордиться такими отцами, как мы, — снова обращаясь к Лаафу, но тоном ниже сказал Готтш, — а вы?..
— А я горжусь своим отцом… Он сидел в это время в Дахау…
— Я сразу почувствовал, что вы красный. Нет, вы не красный, вы розовый. Самая отвратительная разновидность! — Готтш снова стал распаляться. — Я предпочитаю откровенно красных. Там, по крайней мере, все определенно. А вот такие, как вы, розовые, погубят Федеративную Республику. В одно прекрасное утро вы проснетесь и увидите под своими окнами русские танки…
— Сколько я живу на свете, столько об этом слышу, — сказал Лааф. — А русских танков все еще нет возле моего дома. А вот когда вы были у власти, а вы были всего тринадцать лет, ваши танки…
— Да! Наши танки стояли в Париже, Белграде, Варшаве, у стен Москвы и в Сталинграде! И мы гордимся этим! Идея национал-социализма была великой идеей! Только она могла противостоять коммунизму. К сожалению, сейчас нет такой идеи, и мир катастрофически ползет влево… Сегодня нет сильной партии, сильной личности, такой, как фюрер, который смог бы остановить этот катастрофический процесс! Рейган — стар! Он не успеет довести начатое дело до конца. А Америка слишком богата. Она, как жирный кот!.. Когда мы начинали, мы были бедны, мы были нищи… Мы были проворны и злы, как голодные собаки…
Готтш, видно, истосковался, у него «накипело». Жизнь «умеренного», «лояльного» к республике коммерсанта явно осточертела ему. Но, откровенно говоря, я надеялся, что он будет вести себя поскромнее. Я не раз встречался с теми, кого мы называем неонацистами. Они вели себя совсем иначе. А этот не стеснялся в выражениях. Он стал меня раздражать. Я поднялся. За мной встал и Лааф.