Игорь Бондаренко – Astrid (страница 66)

Когда Спиру повесили, к маме пришла тетя Акулина — мать Спиры. Они, конечно, обе плакали. Тетя Акулина стала виниться: это она сказала полицаям, где я живу… Они ее тоже забрали в гестапо и били. Она и сказала…

Я много думала о том, как немцы узнали, что делал Спира. И решила, что ты, наверное, погиб, а пленки попали в руки врага. Когда наши освободили город и я вернулась, Иван принес мне листовку, которую он подобрал еще весной сорок второго года. Это была не совсем листовка. Скорее, газета. Фотогазета. В ней много фотографий и тексты, конечно. И когда я увидела одну фотографию — у меня сердце замерло. Это была Спирина фотография. Помнишь, одна из первых: Готтш, а с ним немцы и полицаи расстреливают троих, и среди них та девушка, о которой нам рассказывал Спира. А под фотографией подпись: «Чудовищные преступления творят гитлеровцы на советской земле. Палачи не щадят никого: ни стариков, ни женщин, ни детей. Кровавый след тянется за фашистской армией. Но сколько бы ни бесчинствовали людоеды двадцатого века на нашей земле, придет час и возмездие грянет!»

Что я испытала тогда, когда увидела эту фотографию! Если она появилась в нашей газете, значит, ты жив, ты прошел! Но ведь эта фотография и погубила Спиру. Я больше теперь в этом не сомневалась. Раз газету подобрал Иван, ее подобрали и другие. Немцы в том числе. Или полицаи. Конечно, она попала к Готтшу. Пришла разгадка. Страшная разгадка. Я, конечно, очень разволновалась. Уже больше года, как не было Спиры в живых. Боль от этой потери не прошла, но несколько притупилась. Я подумала тогда о другом: если бы Спира знал, что он погиб не зря, что и он внес свой, пусть небольшой, вклад в нашу победу! Ведь мы все об этом так мечтали!..»

Я перечитывал это письмо несколько раз. Юля права. По фотографии Готтш, конечно, все узнал. Арестовал Спирку. Допрашивал, бил! Хотел узнать, как эта фотография попала к нашим. А Спирка ничего не сказал… Невольно на глаза у меня сейчас навернулись слезы. Если бы он сказал, они бы наверняка пришли и к моей матери. Но они не пришли. Тетя Акулина ничего не знала про меня. То, что Юля работала в фотографии, она знала. А про меня, про то, что Спирка послал меня к нашим, — нет!

Его били. Пытали! А он молчал…

Я снова написал Юле. Сообщил, что Спиру собирались представить к награде, просил сообщить его отчество. Еще я просил написать мне, что ей известно о других наших ребятах.

Юля ответила: отчество Спиры — Иванович, но кому теперь вручат его награду? Тетя Акулина умерла весной сорок третьего года с голоду…

Про ребят она мне написала:

«Меняйло убило снарядом во время одного из артналетов с той стороны. Кнура немцы угнали в Германию. Иван прятался. Теперь в армии. Где-то воюет. Гарик тоже был в армии. Но их эшелон, когда еще только они ехали на фронт вскоре после освобождения, попал под бомбежку. Его ранило в ногу. Ногу пришлось ампутировать. Теперь он дома. Учится на часового мастера.

Встретила Ленку на Ленинской. Шла намазанная, с каким-то лейтенантом. Ужас, до чего бесстыжая девка! Тамара Перебейкина после освобождения Таганрога уехала из города к отцу в Омск. Я сейчас работаю на восстановлении металлургического завода. Когда кончится война, хочу пойти в учительский институт».

Надо было все-таки узнать, каким образом фотография попала в газету. Я написал Сарычеву. Написал, что Спирку повесили. Сарычев не ответил. Но не такой человек Сарычев, чтобы не ответить. Тогда я написал Недоле. От него получил треугольничек. Оказывается, Сарычев тоже был ранен и служит теперь в другой части.

Время от времени от Юли я получал письма. По возможности отвечал ей. Когда кончилась война, мы стали реже писать друг другу. Я служил еще до сорок девятого года. Служил в Германии, в Группе советских войск.

От матери я узнал, что Юля в сорок восьмом году закончила двухгодичный учительский институт и уехала работать в Зимовниковский район. Там она вскоре вышла замуж. Переписка наша сама собой прекратилась.

Я решил, что тоже буду учиться после демобилизации. Но мне предстояло сначала закончить десятилетку. Ведь у меня было всего восемь классов. После демобилизации я работал шофером и учился в вечерней школе. Потом поступил в университет. Одно время учительствовал в Архангельской области. В шестьдесят третьем году вернулся в Ростов и перешел на журналистскую работу.

Однажды, приехав в Таганрог, к матери, я встретил Юлю. Первой узнала меня она. Годы никого не щадят. Каждый день глядясь в зеркало, мы не замечаем отметин, которые время делает на наших лицах. Но когда встречаешься с человеком через много лет, особенно остро чувствуешь это. А мы с Юлей не виделись много лет.

— Что, изменилась? — спросила она меня. — Да-да, я знаю…

— Ну что ты! Ты хорошо выглядишь… — Лгать, конечно, плохо. Но трудно было не солгать в такой ситуации.

Нам было о чем поговорить. Я пригласил ее пойти к моей маме. Но Юля не захотела.

— Мама твоя начнет расспрашивать. Нет, ты не думай, я всегда хорошо относилась к ней… Но сейчас мне хочется поговорить только с тобой. Давай посидим в парке. Там сейчас пусто. Никто нам не помешает.

— Ты теперь в Таганроге? — поинтересовался я.

— Нет, все там же. В Зимовниковском районе. — Она назвала хутор.

— Там что, начальная школа?

— Нет, почему же, средняя. Я заочно окончила пединститут. Преподаю теперь в старших классах.

— Есть дети? — поинтересовался я.

— Нет! Ни детей, ни мужа! — как бы даже с вызовом сказала она.

— Но ведь мама писала мне, что ты вышла замуж.

— Была замужем. Два года… Не сложилась жизнь… А ты как? Как семья?

— Нормально. Растут сын и дочь.

— Какими мы были смешными тогда!

— Когда?

— В отрочестве, в юности… Я тебе нравилась? — неожиданно спросила Юля.

— Я был влюблен в тебя.

— Да. Детская влюбленность ни на что не похожа… Что ты сейчас пишешь?

Я ответил.

— А ты не хотел бы написать о Спире?

Я понял, что Юля не просто помнит Спирку. Она до сих пор любит его. Несложившаяся жизнь, как она сама выразилась, отсутствие семьи — все это только сильнее питало ее любовь. И с годами эта любовь не угасала, а разгоралась.

— Знаешь, то, что было тогда со мной и Спирой, — самое важное в моей жизни. И важнее уже ничего не будет, — призналась она.

— Ну почему же? Ты работаешь… Ребята тебя, наверно, любят… У тебя еще многое впереди.

— Перестань. Ты ведь прекрасно меня понимаешь: важнее ничего не будет! Мы были молоды. Был жив Спира, мы хотели что-то сделать и что-то сделали для победы.

Да, я понимал Юлю. Я встречал многих людей, для которых война была самым главным в жизни. Вернее, не война, а то, что они делали на войне.

— Ты бывал на Петрушиной балке? — спросила она.

— Конечно. И не раз.

— Я не знаю даже, где его могила. Даже имя его нигде не значится. Там есть стела. На ней выбиты имена таганрогских подпольщиков, погибших в годы войны. А Спириного имени нет. Ты должен написать о нем! — снова настойчиво сказала она.

Стоял октябрь. Та удивительно благодатная пора в Приазовье, когда солнце нежарко, но нежно. Листья еще не опали и радуют глаз всевозможными оттенками красок — от бледно-желтых до ярко-багряных.

Мы сидели на лавочке неподалеку от того места, где немцы в сорок первом году устроили кладбище. Перенесли ли останки тех, кто пришел поработить нашу землю, или они покоятся здесь, в этой не порабощенной ими земле?..

— Не мог бы ты, по крайней мере, разыскать этого капитана… и узнать, как все-таки фотография попала в газету?

— Я могу попробовать. По моим сведениям, Сарычев после демобилизации уехал в Ленинград.

— Сделай это! Прошу тебя. — Юля пытливо посмотрела на меня.

— Хорошо. Я сделаю.

Я написал в адресное бюро, в Ленинград. Мне ответили: Василий Петрович Сарычев, 1907 года рождения, проживает на проспекте Науки, дом такой-то, квартира такая-то.

На мое большое письмо вскоре я получил от Сарычева такое же большое взволнованное письмо.

«Фотографии, которые ты тогда принес, пошли по назначению: те, где была снята военная техника, — в разведотдел армии. Те, где были сняты предатели, забрала контрразведка. Но, перед тем как майор Калмыков отправил их в отдел СМЕРШа, в армию, у нас побывал фотокорреспондент. Фамилии его я не запомнил. Он попросил разрешения переснять те снимки, где были расстрелы и казни наших людей. Мы, конечно, разрешили…»

Я не стал пересылать это письмо Юле, поехал к ней сам. Хутор, где она работала, оказался большим селом. На окраине — новая двухэтажная школа. Юля жила неподалеку. Она снимала комнату у одинокой старой женщины, сын и муж которой погибли на фронте.

Я показал Юле письмо. Спросил:

— А куда ты дела те фотографии, что Спирка передал тебе?

— Отдала нашим, конечно.

— И ты ничего не знаешь, как ими распорядились?

— Почти ничего. Я как-то обратилась в органы, мне сказали: «Фотографии ваши нам очень пригодились».

— У тебя ничего не осталось?

— Кое-что осталось. Те, что были по два экземпляра.

— Они у тебя здесь?

— Да.

— Не позволишь мне взглянуть на них?

— Зачем?

— Я ведь их по существу и не видел тогда. Я ведь нес пленку…