Игорь Бондаренко – Astrid (страница 65)

— Не знаю.

— Ты ничего не слыхал? — спросил майор.

— Нет.

— А говоришь, на базаре виселицы… И на повешенных плакаты с надписями: бандит, партизан…

Я молчал. Мне никогда не было так обидно. Я втайне надеялся: приду, принесу ценные сведения… А они?!

— Да вы что?! Вы что?! Мы там!.. — Мне не хватало слов.

— Ты не обижайся, парень. Работа у нас такая, — сказал майор и обратился к Сарычеву: — Ладно. На сегодня хватит.

Два дня меня не трогали. Кормили, конечно. Я чувствовал, что за мной присматривают. На третий день пришел капитан Сарычев с кипой фотографий. Немного позже подошел и майор. Фотографии были уже рассортированы. Я стал давать пояснения: это Готтш, это начальник «русской вспомогательной полиции», это следователь по особо важным делам Соколовский. А это генерал Латман…

— Откуда ты знаешь, что это генерал Латман?

Я сказал, что Юлька была первой ученицей по немецкому в классе. Она слышала, что это генерал Латман. Что касается военных снимков, то тут я пояснений никаких дать не мог.

Майор не поехал со мной в Приморку. Видно, передумал.

В Синявке было тихо. Иногда где-то гудели самолеты. Постреливали в отдалении зенитки. Со стороны Приморки тоже иногда слышалась стрельба. Особенно хорошо разносился звук по морю.

Я подкормился, отоспался. Напомнил как-то Сарычеву:

— Как же с заданием, товарищ капитан?

— Подожди, — сказал он.

Я жил в хате с Недолей. С нами жили еще четыре красноармейца.

Однажды Сарычев пришел сам.

— Как, ты говоришь, фамилия твоего Спирки?

— Родичев.

— Жаль, ты отчества не знаешь… Командир дивизии решил твоего Спирку к награде представить. Снимки оказались очень ценными.

— Спирку? Вот здорово!..

— А тебе, парень, придется с нами остаться. В Таганрог теперь не пройдешь. Немцы ледоколами разбили лед у берега. Наши ходили — вернулись. Не прошли. Вот скоро начнется наступление, тогда с армией и вернешься.

«Скоро начнется наступление». Я верил в это. Верил капитану.

Мне подобрали обмундирование. Из БУ. Выдали сапоги.

— Ну, чем не солдат, — увидев меня, сказал Сарычев. — Шинель тебе надо еще подобрать.

Капитан явно опекал меня. Потом уже я узнал, что у него есть сын, мой одногодок, и что он тоже остался на оккупированной территории.

Наступил апрель. Я официально, конечно, не числился в армии, но выполнял все, что мне приказывал Недоля. Ездил в Ростов за обмундированием, помогал на кухне, протапливал печь. Капитана Сарычева я видел не часто. Однажды он принес мне большой кусок сахара-рафинада.

— На, возьми. — Капитан снял шинель, присел. — А с твоим Спиркой что-то случилось, — сказал он.

— Откуда вы знаете?

— Человек наш из Таганрога сообщил: мастерская его уже неделю закрыта. Не знаешь, что бы это могло значить?

— Не знаю.

— Может, Спирка заболел?

— Спирка?.. Спирка никогда не болел… С чего бы это он заболел?

— Ладно, подождем еще…

«Что же могло случиться со Спиркой?» Я все время думал об этом.

Прошло еще недели две. Это было перед самым Первым мая. На этот раз с капитаном пришел майор Калмыков (я уже знал фамилию майора). «Чего еще ему от меня надо?» — с неприязнью подумал я. Если каждая встреча с Сарычевым меня радовала, то майор мне не нравился.

— Родичев арестован немцами, — сказал капитан.

— Арестован?

— Ты не знаешь, кто мог донести на него? — спросил майор.

— Не знаю. За что его арестовали?

— Это и я хотел бы узнать. Ну-ка, расскажи еще о девушке — помощнице Спирки. И обо всех, кто знал или мог знать, что делал Спирка.

Как же это случилось? Не мог Спирка рассказывать своей матери о том, что он делал. Не такие у них были отношения. Юлька своей матери, правда, сказала, когда пошла работать к Спирке: «Мама, так надо…» Но… Да и не могли наши матери кому-то что-то сказать, если бы даже и догадывались, если бы даже и знали.

Юлька тоже исключалась. Может, Спирка арестован за что-то другое? Может, он допустил какую-нибудь неосторожность? И попался! Может, вызвал чем-то подозрение у Готтша? Ведь Готтш — это Готтш, гестаповец. А Юлька? Как же я сразу не подумал о ней? Если арестован Спирка, то…

— А Юлька не арестована?!

— По нашим сведениям, арестован один Родичев, — сказал майор.

— Жаль, что твоего товарища арестовали, — добавил капитан. — Жаль… Он бы нам очень пригодился со своей фотомастерской…

«Спирку арестовали!..» Об этом я думал все время, эта мысль не давала мне покоя. И, конечно, думал о Юльке. Что с ней? Я не сомневался, что Спирка ее не выдаст. Но кто-то же донес на него. Кто?

Много лет прошло, прежде чем я все узнал.

Летом началось наступление немцев на Сталинград. Не домой, не в Таганрог, а вместе с частью, где служил капитан Сарычев, я попал на Северный Кавказ. Сарычев мне, можно сказать, стал в то время за отца. Заботился обо мне, как можно было заботиться во фронтовых условиях. Что бы мы ни говорили о своей самостоятельности в пятнадцать-шестнадцать лет, но в эти годы мы еще очень нуждаемся в старших.

В сорок третьем мой год уже призывался в армию. Сарычев добился, чтобы меня оставили в части, где служил он.

В боях на Украине меня ранило. Я попал сначала в медсанбат, а потом в госпиталь, в Саратов. После госпиталя в свою часть уже не вернулся. Пути наши с Сарычевым разошлись.

Таганрог освободили тридцатого августа сорок третьего года. Я написал письмо домой. Но первое письмо из дому получил только в начале сорок четвертого года. «Мать жива! Жива тетя Дуня!..» Каждую свободную минуту, в редкие часы затишья на фронте я всегда думал о них.

В первом письме я ничего не спрашивал ни о Спирке, ни о Юльке: главное было узнать, как там мама, жива ли. Но уже во втором спросил о них. Мать ответила, что Спирку немцы повесили на базарной площади. А Юля еще до того, как арестовали Спирку, ушла в деревню, Федоровку, жила там у родственников и, только когда пришли наши, вернулась в Таганрог. «Она часто заходит ко мне и спрашивает о тебе, ты напиши ей. Она взяла у меня твой адрес. Но ты напиши ей сам», — просила мама.

Я послал Юле письмо и вскоре получил ответ.

«Я очень рада за тебя. Очень! Рада, что ты жив, что ты в армии! У нас с тобой разница всего два года, но я всегда считала тебя мальчиком. А ты, оказывается, уже воин, защитник Родины! Я горжусь тобой!

Теперь, ты спрашиваешь о Спирке и о том, почему я ушла в Федоровку и жила там, пока Таганрог не освободили наши?

Когда ты ушел, мы, конечно, очень волновались, переживали за тебя. Но мы надеялись, что ты пройдешь и вернешься. Но минула неделя, потом — вторая. Прошло полмесяца. Немцы разбили из минометов лед на море у города…»

Оказывается, не ледоколом, а минами разбили они лед, опасаясь, видно, десанта да и лазутчиков тоже.

«Мы поняли, что ты теперь не вернешься. Или что-нибудь случилось с тобой по дороге, или ты почему-то задержался, а теперь уже пройти не можешь.

Нам хотелось думать, что с тобой ничего страшного не случилось, что ты не убит и не захвачен немцами. Но Спирка допускал и такой вариант. Это он мне приказал уйти к родственникам в Федоровку и ждать там, пока он не передаст мне, что можно возвращаться.

Я не хотела идти. Не хотела оставлять его одного. Не хочу скрывать от тебя: я любила его. И он любил меня. Поэтому я и не хотела уходить. Тогда он мне сказал, что это приказ. Что я должна уйти. Что он сделал дубликаты фотографий всех предателей. И если пленки, которые мы послали с тобой, почему-либо попали к немцам или засвечены, то фотографии все равно должны попасть к нашим, когда придет время.

Он убедил меня, что я должна идти. Я ушла. С мамой мы на всякий случай договорились, что если меня кто-нибудь будет спрашивать, то она скажет, что я ушла на менку, и назовет не Федоровку, а Николаевку.

Ты, может, подумаешь, что мы не доверяли тебе и предполагали, что если ты попал в руки немцев, то можешь выдать нас. Нет, нет! И я и Спира — мы верили тебе. Ты так, пожалуйста, не думай. Но ведь тебя могли убить, а пленки попасть к немцам. По пленкам нетрудно было выйти на нас. Поэтому Спира так и решил. Помнишь, ты говорил: «А Спира — хороший конспиратор!» Действительно, у Спиры был дар — предвидеть, предусмотреть. Его предусмотрительности я обязана жизнью! Если бы он не настоял, чтобы я ушла в Федоровку, меня бы уже не было…

Когда Спиру арестовали, вскоре полицаи и немцы пришли в наш дом. Полицай ударил маму, кричал. Они, конечно, допытывались, где я?.. Маму забрали в гестапо. Ее там били… Устроили очную ставку со Спирой. Мама говорит, что он выглядел страшно… Так они его избивали. Он только успел сказать маме: «Тетя Глаша, я им ничего не сказал!» И потом, сколько они его ни били при маме, он не проронил ни слова. Когда он потерял сознание, волоком его оттащили в камеру.

Маму продержали около месяца. Потом выпустили. Она говорит, что за нашим домом следили. Дольше всего она боялась, что я вернусь и немцы меня схватят. Когда тетя Ориша, что жила от нас через дорогу, шла на менку, мама попросила ее: «Зайди в Федоровку и передай Юленьке, чтобы она не возвращалась в Таганрог, чтобы она пряталась, пока не придут наши». Тетя Ориша и передала мне, что Спиру повесили.