Игорь Бондаренко – Astrid (страница 59)

Как быть? Можно попробовать зарабатывать фотографией. Но кого снимать? Немцев? Нет, на это он не пойдет. Но разве лучше будет, если они с матерью просто умрут с голоду. Кому от этого польза? И что тут такого? Карточка! Не снаряд, не винтовка, даже не рытье окопов! Всего лишь безобидная карточка.

Что делать? Посоветоваться? Но с кем? Мать — не советчик. С Юлькой? Юлька, конечно, этого не одобрит… Но если он станет зарабатывать, он сможет приносить и ей… Они ведь тоже с матерью голодают. И Спирка решился. Пошел за разрешением к бургомистру.

Чиновник, который оформлял разрешение, спросил:

— Нога… Это ранение?

— Я в армии не был… Это у меня с детства.

Спирке выделили на Петровской две комнаты. Раньше там была какая-то мастерская. За аренду помещения он должен был платить. Еще налог… Но пока ему дали отсрочку. Бургомистр поощрял «частную инициативу».

В основном, как Спирка и предполагал, приходилось снимать немцев. Платили они ему марками. На них можно было купить на черном рынке все.

Когда Спирка притащил куль всякой всячины домой, мать испуганно, не веря своим глазам, зашептала:

— Неужели это все нам?.. Ты бы что на Касперовку снес… Ребята ведь тебя подкармливали…

— Ты ешь, мама, ешь… А я снесу… У нас теперь много еды будет. — Спирка радовался.

Вскоре он пошел к Юльке, а вернулся оттуда как в воду опущенный. Мать сразу поняла.

— Не взяла?

— Не взяла… Ребятам отдал…

Еды теперь у Спирки с матерью хватало. Акулина, по натуре своей человек добрый, делилась с кем могла. Люди брали. Говорили спасибо, но радости от этого Акулина не чувствовала. И у Спирки было скверно на душе.

Спирка был хорошим фотографом. Клиентуры прибавлялось. Солдаты и чины всякие. Снимался у него и бургомистр, и начальник «русской вспомогательной полиции».

Немецкого языка Спирка почти не знал, в школе учил плохо, теперь пришлось подучиваться. Как-то ведь объясняться надо.

Зачастил к нему один немец, некто Готтш из тайной полевой полиции, что расположилась в чеховской школе. Гестаповец любил фотографироваться.

И тут случилось такое, что, можно сказать, перевернуло всю жизнь Спирки.

Однажды Готтш прислал за ним легковую машину. Спирке приказали взять с собой фотоаппарат. Они подъехали к зданию второй школы. Тут Спирке сказали, чтобы он пересел в крытый грузовик. Там сидели немцы. Разговаривали о чем-то. Спирка еще не настолько знал немецкий, чтобы разобрать, о чем они говорят. Понял только одно слово — «Petruschino».

Петрушина балка уже имела страшную славу. Все знали, что туда возят расстреливать.

Почему они упомянули Петрушино? Мало ли почему. Петрушино называлась и деревня на берегу моря. Но зачем он им понадобился? С фотоаппаратом… Все это не раз Спирка рассказывал мне потом. Каждая минута этого длинного страшного дня на всю жизнь врезалась в его память.

Из здания школы вышел Готтш. Сел в легковую машину. Грузовик тронулся вслед за ней.

Стоял сильный мороз, и немцы опустили задний край брезента, которым был накрыт грузовик. Куда едут, понять невозможно.

Спирка сидел в сторонке от немцев, и они не обращали на него никакого внимания. Лопотали о чем-то своем.

Грузовик стало трясти — выехали за город. Наконец машина остановилась. Через какое-то время послышалась команда:

— Алле раус!

Спирка узнал голос Готтша.

Немцы открыли задний борт, стали прыгать на землю. За ними спустился и Спирка.

Готтш приказал ему установить треногу с фотоаппаратом. Зачем? Что тут снимать? Новая причуда Готтша? Где только уже Спирка его не снимал! Но здесь?.. Голое, окаменевшее от мороза поле. Земля кое-где изрыта; бугорки, холмики и большой ров, засыпанный смерзшимися комьями земли. Неподалеку свежевырытая яма… Спирка никогда не бывал здесь и не знал, что это и есть Петрушина балка.

Едва Готтш успел размять ноги, как подкатил второй крытый грузовик. Из его кабины вылез фельдфебель. На груди у него подковообразная бляха — значит, из фельджандармерии. Из кузова выпрыгнули солдаты зондеркоманды и двое русских из «вспомогательной полиции».

Фельдфебель подал команду, и из машины на землю спрыгнули еще трое. Одна — девушка. Немного постарше Юльки. Второй — мужчина лет сорока, в пенсне, в хорошем шевиотовом костюме. Лицо в кровоподтеках, и на костюме темные пятна. Третий — этакий мужичок, в сапогах, в нижней полотняной рубахе…

И тут Спирку обожгла мысль: «Их привезли расстреливать!» Ударило, как молнией. «Но зачем здесь я? Что они хотят от меня?! Чтобы я фотографировал?..»

Фельдфебель подошел к Готтшу, козырнул, что-то сказал.

— Начинайте, — распорядился Готтш (это слово Спирка уже знал).

Фельдфебель закричал, как на плацу, скомандовал. Солдаты зондеркоманды подвели троих к яме. Поставили к ней лицом. Тот, что был в сапогах и полотняной рубахе, вдруг повернулся, подбежал к Готтшу, упал на колени.

— Господин офицер! Я не брал, не брал! Зачем мне пистолет? Я не вор!..

— Партизан! Бандит!..

— Я не партизан! Я не бандит!..

Подскочили солдаты зондеркоманды, подхватили мужичка под руки. Тот стал упираться в землю. Русский из «вспомогательной полиции» ударил его прикладом винтовки по голове. Мужичок сразу обмяк. Солдаты зондеркоманды подтащили его к яме и бросили на землю.

— Айн момент, — сказал полицай и показал на сапоги.

Готтш кивнул. Полицай принялся стаскивать сапоги.

Девушка в это время повернулась и стала лицом к немцам. По щекам ее текли слезы… Повернулся и мужчина в костюме, привычным жестом поправил пенсне.

— Умтреен! — закричал фельдфебель.

— Оставь их… Пусть стоят так, раз им хочется, — распорядился Готтш. Он вытащил из кобуры парабеллум и обратился к Спирке: — Альзо, канст ту ецт фото махен… (Теперь ты можешь фотографировать.) — Готтш показал, чтобы в кадр попали он и расстреливаемые…

Броситься на немцев? Пусть его расстреляют вместе с товарищами!.. Но Спирку охватило оцепенение. Не страх, а именно оцепенение. На его глазах этих людей сейчас расстреляют… И эту девушку… Что она сделала?.. Спирка не мог шевельнуться. Готтш что-то крикнул. Подошел фельдфебель, больно ткнул дулом автомата в бок.

По команде солдаты и полицаи взяли оружие на изготовку: немцы — автоматы, русские — винтовки. Готтш выстрелил из парабеллума.

Спирка видел, как расстреливали в кино. Белые красных. Красные перед расстрелом кричали: «Да здравствует!..» Раздавался залп, и красные падали, сраженные насмерть… Они больше не шевелились… Они уже были мертвы…

Раздался залп. Мужчина в пенсне упал сразу в яму. Девушка сделала шаг вперед и тоже упала, но не в яму. Она была еще жива и стала вновь подниматься… Но голова ее бессильно клонилась вниз, руки подламывались…

Готтш выругался.

— Айн момент, — сказал все тот же полицай.

Он подошел к девушке, взял за руку и потащил к яме. Сбросил ее туда. Потом опустил ствол винтовки и выстрелил… В яму он сбросил и того, с кого снял сапоги. Тот все еще был без сознания. И снова выстрел. Все было кончено. Готтш подошел к легковой машине.

— Фотографии мне нужны через два дня! — сказал он Спирке перед тем, как сесть.

Разве он снимал? Да. Он снимал. Руки его делали это машинально. Он действовал, как автомат, бессознательно.

Его бил озноб: нервное или от холода.

Солдаты, которые ехали вместе с ним на грузовике, оказались из похоронной команды. Они быстро забросали яму. Им помогали полицаи из «русской вспомогательной полиции».

Когда все было кончено, кто-то из немцев крикнул ему:

— Комм!..

Спирка очутился в кузове.

— Ну ты чего, в первый раз? — как бы сочувственно спросил его полицай. — Это ведь не люди… Это коммунисты, бандиты!.. Или, может, ты тоже… комсомол?

Солдаты тянули что-то из фляжек.

— Вер ист комсомол? — оживился немец с ефрейторскими нашивками.

— Я вот говорю, может, он тоже комсомол? — сказал полицай, показывая на Спирку.

Ефрейтор захохотал. Только сейчас Спирка заметил, что он пьян.

— На!.. Ком-со-мол… — Ефрейтор налил из фляжки в крышку из-под термоса.

Спирка отрицательно покачал головой.