Игорь Бондаренко – Astrid (страница 58)

— И тут есть… Только они ж на берегу, а вы по морю…

— А если стрельнут?

— Не стрельнут… Идти только, конечно, надо днем. Поодиночке, по двое ходят… Только чтоб не группой. Они ж видят… Идут мирные жители. Ты, к примеру, с мальчиком. Будете возвращаться, тогда опасайтесь… Соседка моя шла из Приморки — выменяла сало, кукурузы, муки немного, рыбы… Немцы закричали: «Матка, ком…» Иди, мол, к берегу… Забрали сало и муку. Только кукурузу да вяленую рыбу оставили — видно, она им не по вкусу…

— А может, в Поляковку сходить, в другую сторону от фронта? Там спокойнее…

— И в Поляковке то же самое. И посты, и мины… Люди ходили, говорили… В Поляковке сначала неплохо меняли, а теперь плохо. В Приморке лучше. И тетка Ганна там. Если даже не поменяете, чего-нибудь да даст вам.

Пошли мы ранним утром. Сначала было, правда, жутковато. Идешь и невольно думаешь: а немец целится в тебя! Ты у него сейчас на мушке. Нажал — и всё. Что ему стоит? Мы уже могли убедиться — ничего не стоит.

На Касперовке, в старом районе, во многих дворах были колодцы. Город же, центр, Дача, новый Стахановский городок брали воду из моря. Делали проруби и брали. Так что на лед в районе города хочешь — не хочешь, а выходили многие. Немцы знали об этом. Не стреляли. Ну, разве кто побалуется…

В Приморку мы сходили благополучно. Принесли рыбы, кукурузы. Тетка Ганна накормила нас пышками — эти пышки, горячие, только что из печки, я запомнил на всю жизнь…

Немцев на Касперовке в первые месяцы не было. Они выбирали дома получше, те, что в центре. Только позже, когда там стало тесно, появились они и на Касперовке. Двое поселились у Юльки… Пока же немцы нам не мешали. Но мы не собирались, как прежде. Не было ничего такого, что бы нас могло собрать. Школы не работали. Игр — никаких. Могли играть, но не игралось. В гости тоже друг к другу не ходили. Какие теперь гости, когда каждая горсть кукурузы, соленый огурец — всё на счету?!

Могло нас собрать дело. Борьба. Но как бороться и чем? Распространять листовки? Но что в них писать? Что фашисты — гады! Это и так всем ясно. О положении на фронте мы ничего не знали. Радиоприемники, у кого они были, как только началась война, по распоряжению сдали на склады.

Поджигать машины? Их много в городе. Но много и немцев… К машине ни с того ни с сего не подойдешь. И как ее подожжешь? Чем? Спичками?.. Кто-то все-таки поджег. Схватили на улице заложников — десять человек — расстреляли.

Оружия у нас, естественно, не было и быть не могло. Разве украсть у немцев? Но как?

Частыми стали облавы. Сначала гнали людей на окопы. Потом начали отправлять в Германию. Объявили для видимости набор «добровольцев». Их оказалось всего ничего. Тогда стали набирать силой после всеобщей регистрации. Облавы в этом деле тоже играли не последнюю роль. Так что в город лишний раз не высунешься.

У нас с матерью был дом. Пусть не дом, а домишко, но был. Юлька тоже жила в собственном доме. У Спирки дома не было. Они с матерью снимали флигелек у Крючихи. Так звали на Касперовке тетку Дарью Сапожницу. Перед войной муж ее работал на кожевенном заводе. Крал кожу. Попался. Его судили. Дали срок. И вдруг он явился — вскоре после того, как Таганрог заняли немцы.

Крючиху на Касперовке не любили. Была она сварливой, жадной. За глаза ее называли кулачкой. Когда ее мужа посадили, она пустила Спирку с матерью во флигель, сдала за пятьдесят рублей. Кроме того, Спиркина мать, Акулина, еще и обстирывала ее.

Когда пришел муж Дарьи, они решили выселить постояльцев. Невыгодно стало держать их. Платить Акулина не могла, а стирка… Какая теперь стирка!.. Крючиха пришла к Акулине.

— Семь ден сроку вам, чтоб перебрались…

— Куда ж переберемся мы, Дарья?.. Креста на тебе нет…

— Ты смотри — большевичка, а бога вспомнила…

— Да какая ж я большевичка?

— Все равно, Спирка твой комсомолец… Словом, чтоб через семь ден духу вашего не было… Одна жила — пустила, а теперича Степан пришел… Нам самим нужно. Люди у нас разные бывают.

К Степану действительно стали захаживать то староста, то управляющий мельницей…

— Уйдем мы, через неделю уйдем, — пообещал Спирка.

На Греческой, недалеко от порта, стоял пятиэтажный дом, построенный незадолго перед войной. Большая часть его жителей успела выехать. В пустые квартиры никто не вселялся. В таком доме в войну жить трудно. Паровое отопление, естественно, не работало. Печек не было. Водопровод тоже не действовал. А с моря на гору, а потом на верхний этаж воды не наносишься.

На пятом этаже квартиру из двух комнат и заняли Спирка с матерью. Мы с Иваном помогали им перебираться: барахло на тачке перевезли.

Если мы жили плохо, то Спирке с матерью и вовсе было худо. У нас был огород перед войной, Акулина держать его не могла: сама она целый день над корытом, а Спирка со своей ногой на огород не походит.

Когда наши отступали, те, кто порасторопнее, кое-что припасли. Акулина была не из той породы. Спирка же, как известно, калека. Уже к декабрю есть у них было совершенно нечего.

Спирка иногда заходил ко мне. Мать никогда его так не отпускала, то тарелку затирки нальет, то вареного бурака даст. Спирка очень стеснялся, но брал.

Как-то я пошел его провожать. Когда вернулся, мать подошла ко мне, погладила по голове:

— Спирка стал форменный скелет… Неужто наши весной Таганрог не отобьют? Пропадем мы все…

Фронт по-прежнему стоял у Самбека. Но на зиму все затихло. Будто и войны никакой нет. Новостей тоже, естественно, никаких… И вдруг — новость! Ленка Огурец шла по Ленинской — теперь Петровской — с немцем, офицером!

Юлька отправилась к ней. Ленка не дослушала ее.

— Ты что мне, нотации пришла читать? Забыла, что ты теперь не пионервожатая… Ну, что ты на меня так смотришь? Я молодая… Я жить хочу!..

Юлька вернулась расстроенной, я успокаивал ее как мог.

А тут еще одна новость — как обухом по голове: Спирка открыл фотоателье на Ленинской…

— Как! Спирка? Врешь!

— А ты пойди и сам посмотри. Неподалеку от кинотеатра «Рот-Фронт».

— Я схожу к нему, — сказала Юлька.

— Пойдем вместе, — предложил я.

— Нет. Я хочу одна… Я должна с ним поговорить одна…

Я с нетерпением ждал Юлькиного возвращения. Она пришла не скоро. К вечеру.

— Ну что?

Юлька ничего не отвечала, в глазах у нее стояли слезы.

— Значит, это правда?

Юлька только кивнула головой.

— Кто же у него снимается?

— Кто же еще: немцы! И те, кто служит у немцев.

Через несколько дней Спирка сам пришел на Касперовку. К Юльке. Принес ей еду. Теперь у него была еда. Но Юлька у него ничего не взяла. Он раздал нам хлеб, сало… Мы взяли. Но разговора с ним не получалось. Не о чем было говорить. Все чувствовали какую-то неловкость.

Спирка пообещал:

— Я еще приду, ребята… Еще принесу… Вы меня подкармливали, теперь моя очередь.

Спирка пришел снова. Юлька на этот раз даже разговаривать с ним не захотела. Он ушел грустный. Таким грустным я его никогда не видел. Посидел с нами немного. Потом ушел, не попрощавшись.

Его не было два месяца. По слухам, фотоателье его процветало.

Снова он появился на Касперовке уже после Нового года. В феврале, кажется. Дело, во всяком случае, шло уже к весне. И Юлька на этот раз его не выгнала.

Ко мне прибежал Иван.

— Спирка у Юльки уже второй час сидит.

— Врешь ты все…

— А чего мне врать?

Мы вышли на улицу. Сели на лавочку. Солнышко уже начинало понемногу греть. С крыш, с сосулек, капало. Мы просидели еще с час, прежде чем Спирка вышел от Юльки. На этот раз он не подошел к нам. Крикнул только: «Привет, ребята!..»

Что же произошло? Я пошел к Юльке.

— Ты что, помирилась со Спиркой?

— А тебе какое дело?..

— Но ведь ты совсем недавно другое говорила…

— Говорила… недавно… А теперь не говорю… И сейчас больше меня ни о чем не спрашивай. Понял?

Спирка теперь часто бывал на Касперовке. У Юльки. С нами вел себя независимо. Как раньше. Что-то произошло в нем, что-то давало ему силы… И это сразу все почувствовали.

Акулину, мать Спирки, мы не видели с осени. Мы не знали, что у нее уже стали пухнуть ноги от голода. Последний кусок она старалась отдать сыну, ловчила. Но Спирка видел это. Понимал он и то, что до лета они с матерью не дотянут.