Игорь Бондаренко – Astrid (страница 60)

— Бери, тебе говорят, — прикрикнул полицай. — Или ты и в самом деле комсомол и в яму захотел?..

Спирка взял и выпил…

Немцы больше не обращали на него внимания. Дрожь прошла. Стало теплее. И самое главное — прошло оцепенение.

Полицай заметил перемену, подмигнул:

— Полегчало?.. Это всегда помогает… В нашей работе без этого нельзя…

Спирку высадили около школы. Он сразу пошел домой. Едва он вошел, мать кинулась к нему, но тут же отшатнулась.

— Спира… Спиридон… Ты что, пьяный?..

— Я не пьян, мама… Не приставай ко мне…

Он прошел в свою комнату, снял сапоги. «Как тот… Только с того сапоги сняли… Куда он их денет? Продаст на базаре?.. Я тоже купил эти сапоги на базаре…»

Бессвязные мысли роились в голове. Спирку подташнивало. Он не привык к алкоголю. Голова была какой-то дурной.

Ночью Спирка проснулся. Темно, хоть глаз коли, и тихо. Голова была ясной, и он все вспомнил. Особенно отчетливо он видел девушку… Как она пыталась подняться! А теперь она — в земле. Как ее звали? Кто она? Комсомолка? Но Спирка тоже комсомолец, а его не расстреливают… За что ее? На заложников все трое не похожи… Тот, что просился, украл пистолет… Может, и не он. Но кто-то же украл!..

Если б было оружие… Но что он сделает с пистолетом? Пулемет бы! Пулемета не достанешь. Спирка снова в воображении увидел эту девушку и вспомнил Юльку. Вспомнил выпускной вечер… Танцевать он не мог. Из-за ноги. И Юлька почти не танцевала. Ради него. Она была в зеленом платье…

— Ты все-таки что-нибудь решил? — спросила она тогда Спирку.

— В каком смысле?

— С учебой…

— Мать хочет, чтобы я учился дальше… Но я еще не решил… Ей будет трудно. Я ведь сейчас ей помогаю. А если буду учиться — со стипендии не поможешь.

— А я решила. Поеду в Москву… Думала, и ты поедешь…

Неужели это было всего каких-нибудь несколько месяцев назад? Они стояли в уголке, в актовом зале… И не было никаких немцев… А эта девушка? Училась где-то или работала? Знают ли ее родные, близкие, что ее нет больше? Знают, что ее расстреляли? Какое у нее лицо?.. Странно, но лица он не мог вспомнить. И тут он поднялся и решил проявить пленку.

Спирка проявил и сразу вспомнил лицо погибшей. Надо показать ее Юльке. Ведь Юлька была активисткой. Бывала на разных слетах, конференциях. Может, она ее знает? А что он ей скажет? Откуда у него эта фотография? Значит, надо будет сказать, что он снимал, когда их расстреливали. То есть как бы сам участвовал в расстреле. От этой мысли Спирке стало не по себе. Нет! Юльке он ничего не расскажет. Никому не расскажет… Пока что-нибудь не придумает, пока что-нибудь не сделает такого, что можно будет рассказать, не таясь…

Девушку Спирка напечатал отдельно. На фото получалось так, что она просто стоит в поле. Правда, было видно, что жакет на ней разорван. Потом Спирка выпечатал полицая, который тащит полуживую девушку к яме… Лица полицая не видно. Виден он со спины. Но вот в одном из кадров его лицо. Лицо предателя! Убийцы!

«Убийцы!» Мысль, еще неясная, неоформившаяся, уже возникла. Может, не пистолет, а фотоаппарат его оружие?.. Придут наши — а они придут обязательно, — и Спирка выложит им эти фотографии. Это патриотка! Героиня!.. Газеты напечатают ее портрет. Люди узнают ее имя. Все узнают, как она погибла… А это — предатель! Его найдут! Будут судить… Его, Спиркины, фотографии будут неопровержимой уликой… Вот это он может рассказать Юльке!

А вот Готтш. Штурмфюрер СС. Палач. Он хочет, чтобы Спирка снимал его? Он будет снимать! У него уже есть фотографии бургомистра, начальника полиции, следователя по особо важным делам.

«А если немцы узнают?.. Но как они узнают? Как? Кроме Юльки, никто знать об этом не будет. Никто. Никто не узнает, пока не придут наши».

До Нюрнбергского суда было еще долгих четыре года. Никто еще и не думал тогда об этом суде. То, что впоследствии было квалифицировано как преступление перед человечностью, еще не было известно цивилизованному миру, а в голове этого юноши родилась мысль о суде над палачами.

Готтш остался доволен фотографиями. Время от времени он брал Спирку на «акции». Спирка догадывался: часть его фотографий приобщалась к «делам». Наиболее интересные шли в Берлин, высокому начальству. Готтш стремился обратить на себя внимание, выслужиться. Вскоре его повысили в звании, и он по этому поводу даже подарил Спирке бутылку французского шампанского.

Двадцать третьего февраля, в день Красной Армии, Спирка пришел к Юле. Мать достала бутылочку наливки, тоже немного выпила с молодыми.

— За наших, за всех, пусть им там легонечко сгадается… Живы ли отец и Коля?

Засиделись до вечера. Наступил комендантский час.

— Не ходил бы ты сегодня домой, Спира, — предложила Юлькина мать. — Места у нас хватит… Только мама, может, будет беспокоиться…

У Спирки был пропуск, но он обрадовался предложению.

— Я нередко в мастерской ночую… Когда работы много — ночью проявляю и печатаю… Так что она беспокоиться не будет.

— Ну вот и хорошо. Я постелю тебе в зале, на диване.

Мать постелила и ушла в спальню. Спирка и Юля пересели на диван.

— Знаешь, Спира, все, что ты делаешь, здорово, — сказала Юлька.

— Почему только я? И ты…

— Не перебивай меня, — попросила Юлька. — И все-таки мы здесь сидим и ждем… А наши там сражаются. И папа, и Коля… Ты знаешь, что по немецкому я была первой в классе. Все эти месяцы я тоже занималась немецким… Хочу устроиться куда-нибудь переводчицей, чтоб все слышать, а потом передавать нашим…

— Куда ты устроишься?

— А ты попроси Готтша.

— Не возьмет. У них своих переводчиков хватает. Разве что на биржу труда, но что ты там выведаешь?

— Так что же ты посоветуешь? Сидеть и ждать?

— Ну вот, опять заладила: сидеть, ждать… А почему бы тебе не пойти ко мне… ассистенткой?..

— Кем-кем?

— Ассистенткой, — уже твердо сказал Спирка. — У меня в ателье кто только не бывает. Я давно уже себя ругаю: дурак, не учил немецкий. Сейчас учу, да разве его быстро выучишь?.. Но кое-что уже понимаю. Немцы в разговорах несдержанны: кто приехал, откуда, в какой части служит — все можно узнать, если хорошо понимаешь по-немецки. Я и то кое-что уже понимаю. И что пойму, делаю записи…

— И хранишь в ящике письменного стола?

— Я не храню это в ящике письменного стола, — подчеркнуто, с некоторой обидой проговорил Спирка. — Записываю, что слышу интересное, на бумагу, снимаю, а пленку храню в таком месте, где никто не найдет. А бумагу сжигаю.

— Ты знаешь, я, наверное, пойду к тебе ассистенткой. А сколько ты мне будешь платить? — Озорные огоньки мелькнули в Юлькиных глазах.

— Договоримся, — вступая в игру и не в силах сдержать улыбки, сказал Спирка.

Юлька работает в Спиркином ателье!..

— Кто бы мог подумать раньше, что у Спирки будет ателье, а Юлька будет там работать!..

— Спирку ругала, а сама тоже пошла… Немцам фотографии делают. А еще пионервожатой была, комсомолка…

— Каждому жить хочется…

Словом, разные были разговоры на Касперовке.

Мне было небезразлично, что говорят о Юльке. Но я тоже удивлялся: еще недавно не хотела знаться со Спиркой за то, что он открыл ателье, а теперь сама пошла работать к нему, как бы внаймы. Что-то тут не так. Я решил допытаться, решил поговорить с Юлькой. Но разговора не получилось. Она сразу осадила меня:

— А тебе какое дело?

— На Касперовке знаешь, что говорят?

— А меня не интересует, что говорят, — отрезала Юлька.

— Ты же сама еще недавно…

— То было недавно… И давай об этом больше не будем!

Юлька повернулась и ушла. Я обиделся. Юльку я видел теперь редко. Она ведь работала. Они много работали со Спиркой. «Заведение» Спиркино росло, расширялось. Нет, «штат» у него не увеличился. Они управлялись с Юлькой вдвоем. Просто заказчиков стало больше. Немцы, приезжавшие с фронта, с Самбека — время от времени части там менялись, — привозили с собой пленки. Пленки эти приносили в фотоателье, отдавали Спирке, чтобы он их проявил. Попадались очень интересные снимки. Это уже был не только обвинительный материал. Эти фотографии представляли собой ценность разведывательного характера. Так, в одной пленке были снимки новых танков, которые стали поступать в дивизию «Адольф Гитлер» взамен устаревших. На Самбеке немцы фотографировались рядом с блиндажами, с пулеметными гнездами, то есть там, где они «служили».

Спирка печатал эти фотографии. Потом то, что могло заинтересовать наших, переснимал и хранил в потайном месте. Материала накапливалось все больше, и перед Спиркой и Юлькой встала новая проблема: как переправить этот материал нашим? Таганрогское подполье, которое теперь известно всей стране, о котором написана не одна книга, тогда только зарождалось. Юлька и Спирка не знали о его существовании. Они могли рассчитывать только на себя, на свои силы.

Юлька рассказывала мне потом, сколько раз они со Спиркой обсуждали, как перейти линию фронта, как доставить пленки нашим. Спирка был калекой и, конечно, отправиться в такое «путешествие» не мог. Юлька настаивала, чтобы пошла она. «Я все-таки женщина… На меня не так будут обращать внимание», — уговаривала она Спирку. Но он был непреклонен. Он боялся за нее. То, что они делали в Таганроге, ему казалось почти безопасным, а перейти линию фронта… И где ее перейдешь? Нет, тут нужен мужчина, а еще лучше кто-нибудь из ребят. Подросток. Даже если схватят — шел, мол, на менку, заблудился… Пленка занимает немного места, ее легко спрятать. План этот Юлька одобрила. И снова стала уговаривать Спирку, чтобы он разрешил ей пойти. Но Спирка не соглашался.