Игорь Бондаренко – Astrid (страница 61)

И все же надо было что-то решать. Если обвинительный материал не устаревал, а, напротив, дополнялся новыми уликами, то военные сведения, которые удалось накопить не только с помощью фотографирования, но и подслушать в разговорах, могли устареть.

Юлька в ателье делала вид, что не понимает по-немецки. Изъяснялся с немцами Спирка. Но его немецкий было настолько плох, настолько мал запас слов — и это немцы не могли не чувствовать, — что они, не стесняясь, болтали при нем о многом.

Спирка все же настоял на том, что надо послать кого-то из ребят. Кого? Меняйло и Сосиска сразу отпали. Кнур — тоже. Остались двое: я и Иван… Спирка был за Ивана. Юлька — за меня. В конце концов Спирка уступил.

Юлька подкараулила меня на улице.

— Ты бы зашел ко мне… Разговор есть.

— Какой разговор? — Я еще дулся на нее.

— Придешь — узнаешь.

— А когда прийти?

— Приходи вечером.

Весь день меня мучило любопытство. Я пришел к ней часов в семь. Юлька была уже дома. Они с матерью ужинали.

— Садись с нами.

— Спасибо… Я не хочу…

— Не выдумывай, садись…

Юлькина мать налила мне тарелку борща, потом пододвинула сковороду с яичницей. Яичницы я не видел уже сто лет. И Юлька, видно, заметила, как жадно я глядел на нее. Сглотнув слюну, я спросил:

— А ты?

— Ешь, ешь…

После ужина Юлька сказала матери:

— Мы пойдем немного погуляем…

— Куда еще гулять… комендантский час уже!

— А мы тут, возле двора, не волнуйся.

Мы вышли на улицу. Днем весеннее солнышко уже пригревало. Подтаивало. Но вечером лужицы снова слюденели, покрывались тонким, хрустящим под ногами ледком. Небо было ясным, с синевой. Узкий серп нарождающейся луны светил робко, бледно.

Юлька молча шла рядом. И я ждал, когда она заговорит. Ведь не на свидание же она меня позвала. Мы дошли уже до Степка́, а Юлька все еще молчала. О чем она хочет поговорить со мной? Будет оправдываться? Не знает, с чего начать?

— Послушай, — наконец начала она, — ты мог бы стать подпольщиком?

Этого вопроса я, откровенно говоря, не ждал. Я много лет знал Юльку. Верил ей. И когда она пошла работать в фотоателье, продолжал верить. И все-таки такого вопроса я не ждал.

— Как это — подпольщиком?

— Ты мог бы помогать нашим, рискуя всем? Даже жизнью. Если это понадобится…

— Ты так говоришь, будто мы в детскую игру играем.

— Нет, это не детская игра. Совсем не игра. И мы уже не дети.

— Но что надо делать?

— Нет, ты сначала ответь: ты мог бы?

— Но что мог?

— Ну, мог бы, скажем, перейти линию фронта, чтобы доставить нашим важные сведения?

— Какие еще сведения?..

— Ты не ответил на мой вопрос… Неужели я в тебе ошиблась?

Эта фраза прозвучала для меня обидно.

— Я мог бы!.. Я могу! Еще не знаю как, но могу. Могу попытаться… Но ты не договариваешь. Значит, не доверяешь. А если не доверяешь, незачем заводить этот разговор.

— Я тебе доверяю. Но еще раз предупреждаю: это большой риск… Это может стоить жизни.

Сначала я подумал, что Юлька просто проверяет, испытывает меня. Была у нее такая манера — испытывать мальчишек. Но тут я понял, что за Юлькиными словами действительно что-то серьезное. Значит, она с кем-то связана. С подпольем? Недаром же она спросила меня: «Мог бы ты стать подпольщиком?»

— Я сделаю все, что ты скажешь. Честное комсомольское.

— Тогда слушай…

Вначале Юлькин рассказ разочаровал меня. Оказывается, никакого подполья нет. Вернее, Юлька ничего о нем не знает. Есть она и Спирка. И Спирка снимает немцев, которые приходят к нему в ателье. И это называется «ценные сведения»! И это надо доставить через линию фронта?

— Послушай, Юлька, а не кажется тебе, что все-таки это детская игра. А ваши ценные сведения — выдумки. Я принесу, а меня наши на смех поднимут…

— На смех не поднимут, — зло сказала Юлька. — А если струсил, скажи прямо… Другого найду!

— Я струсил?.. Много ты понимаешь! Я хоть сейчас готов! Я только спросил…

— Спросил, — все еще злясь, сказала Юлька. — Я вот завтра кое-что покажу тебе…

На другой день она мне показала некоторые фотографии.

— Все это переснято на пленку. Если что — постарайся обязательно засветить. Иначе всем нам смерть! А это вот офицер новой авиационной части, которая прибыла на Таганрогский аэродром несколько дней назад, — поясняла Юлька.

— А ты откуда знаешь, что несколько дней назад?

— Я сама слышала. Этот офицер встретился с приятелем в фотоателье и сказал ему: «Неделю назад я купался в Средиземном море. Мы базировались на Сицилии. А здесь у вас так холодно…»

Я понял, что это действительно не игра. Если я попадусь с этой пленкой — конец! Но в пятнадцать лет трудно поверить в свою смерть. Хотя смерть тогда мы видели почти каждый день, она постоянно была рядом, все же мысли о своей смерти в голову если и приходили, то не оставляли там следа. Они не сдерживали нас.

Моя жизнь вновь обрела смысл. Ничегонеделание, которое представлялось таким заманчивым, когда мы учились в школе, оказалось засасывающей черной пустотой. Теперь я выбрался из этой пустоты на свет. Меня окружала тайна. Я жил в ней. Она отделяла теперь меня от всех других ребят на Касперовке.

Мы собирались несколько раз втроем, обсуждали, как идти, какой дорогой. Спирка предложил через Самбек.

— Там, кажется, у тебя родственники есть? А Самбек — это линия фронта.

— Нет, через Самбек не пройдешь. Дядька недавно приходил с Самбека, говорил — там и мышь не проскочит.

Я сказал, что пойду морем. Я уже ходил морем. Правда, это было днем. И мы шли, собственно, по берегу. Теперь надо было выйти в море подальше.

— А ты слышал, — сказала Юлька, — что у Поляковки и у Петрушино уже пытались несколько человек уйти морем к нашим? Их всех постреляли.

— У тебя есть другой план? — спросил я.

Все-таки сошлись на том, что я пойду морем.

Была еще одна опасность — выйти в море и заблудиться. Компаса у нас не было. Береговая линия Таганрогского залива идет дугой. В какую сторону надо идти, когда выйдешь в море? Таганрог на северном берегу Азовского моря. Противоположный берег, где наши, — южный. Но тот берег далеко. Наши стояли значительно ближе, около Приморки. Надо идти вдоль берега.

Я решил, что пойду с Дачи. Днем отправлюсь к тете Дуне. Дом ее стоит у самого моря. Там есть тропинка, проход в минном поле, по которой жители Дачи ходят в море по воду.

Раз я решил идти с Дачи, тетя Дуня должна все знать. Не все, конечно, но то, что я пробираюсь к нашим. И, конечно же, об этом должна знать мать. Как ее уговорить, как убедить, чтобы она отпустила меня? Я понимал, что сделать это будет нелегко.

Я все рассказал матери, и она, конечно, сразу заплакала.

— Мама, ты хочешь, чтобы меня угнали в Германию? Я ведь скрываюсь от регистрации на бирже труда. Рано или поздно они меня возьмут, и тогда, наверно, мы с тобой больше никогда не увидимся… А тут надо всего только один раз рискнуть. Да и какой там особенный риск? Мы же ходили с тобой в Приморку. Сходили и вернулись.

— Но то было днем… Не мы одни ходили…

— Вот именно — днем. А это ночью. Ничего не видно. Я — в белом халате. Уже не один так ушел на ту сторону, — соврал я. — Ты же сама говорила: «Мне бы только дождаться наших, чтобы ты был у наших, и больше я ничего не хочу». Вот я и буду у наших…