Игорь Бондаренко – Astrid (страница 48)

Девушка была красивой. Глаза карие. Брови густые, с красивым изгибом. На щеке маленькая родинка, как говорили — симпатия. Фигура уже не девичья — чуть пополневшая, женская. Видно, не пришлось ей голодать во время войны.

— Не поминайте лихом Вальку, — сказала она на прощанье Астрид. По документам она значилась Натальей Борисовной Проценко. Студенткой Краснодарского пединститута.

Теперь вот еще двое. Они тоже были не из местных. Парень такой нагловатый. Девушка напротив — робкая, застенчивая. Они должны были выдавать себя за жениха и невесту. Документы их Ларсон не видела. Но парень все время называл ее не иначе, как невестой, позволял себе вольности, беззастенчиво лапал при всех. Это вызывало у немцев смех, двусмысленные шуточки. Ларсон не выдержала:

— Вы не в публичном доме! А вам, господа, должно быть стыдно, — обратилась она к двум немецким офицерам и вышла из землянки.

Крупные звезды висели над черными полями. Где-то на севере виднелось зарево. Ларсон знала, что русские наступают почти на всем Южном фронте. Но у Таганрога пока было тихо. Ни для кого не было секретом, что и здесь не сегодня-завтра начнется русское наступление. Немцы боялись, что в Таганроге они могут попасть в ловушку, как в свое время в сорок первом году, в октябре, попали русские. Клин русского наступления на севере продвинулся довольно далеко на запад и нависал левым флангом над Таганрогом.

С легким шипением поднялась ввысь осветительная ракета. Ее мертвенно-бледный свет облил склоны, изрезанные русскими траншеями. С легким хлопком ракета погасла.

В ту же ночь, как обычно, немцы в районе между Приморкой и Самбеком затеяли перестрелку, и под этот шум в овраге, ведущем к морю, скрылись «жених и невеста».

Утром бронетранспортер, шедший в Таганрог с донесением, доставил Ларсон в город. Она явилась к Дойблеру и доложила о выполнении задания.

На Новом базаре было людно. На полках лежали горками помидоры, ранние арбузы, баклажаны, или синенькие, как их тут называли, и всякая зелень: петрушка, укроп, сельдерей. В одном рядке продавались черные бычки на связках, чебаки, сулы, раки — это был рыбный ряд.

Люди ходили, приценивались, но мало кто покупал.

У Николая были оккупационные марки. Он почувствовал голод. Купил две теплые кукурузные лепешки и с удовольствием съел.

Два раза он уже прошел мимо сапожной будки у выхода из базара на Гоголевский переулок. В этой будке и должен быть тот человек, который ему нужен. Но он не торопился подходить к нему. Решил походить по базару, присмотреться: не следит ли кто за ним, да и с будкой надо было не ошибиться — сапожных будок на выходе стояло несколько.

По базару прохаживались два русских полицейских. Когда они направились к шестнадцатой школе, где находилась теперь биржа труда, Николай подошел к сапожнику.

— Шевро на ботинки у тебя не найдется?

Сапожник, приколачивающий набойки к старым, подкривленным ботинкам, поднял голову. Снял кепчонку, вытер вспотевшую лысину.

— Есть коричневое. Сгодится?

— В самый раз.

— Заходи!

В сапожной будке стояла табуретка, на нее садились клиенты, которым надо было обмерять ногу. На эту табуретку и опустился Николай.

— Слава богу, что ты пришел. А то уже наши волнуются. Немцы вот-вот драпать будут, а связного нет.

— Тебя как зовут? — спросил Николай.

— Петро. А что?

— Да ничего. Что в городе слышно. Какие новости?

— Да какие новости… Фашисты перед бегством лютуют. Скорее бы уже наши приходили, мочи нет.

— Придут.

— А когда?

— А вот этого я, брат Петро, не знаю.

— Так какой же приказ ты нам привез?

— Передай первому, чтобы он действовал по майскому плану.

— Так-так, по майскому, значит… А что это за план такой?

— И этого, брат Петро, я не знаю. Да и тебе это без надобности.

— Я понимаю… Не первый день в подполье. Но сейчас, когда уже близок конец нашим мучениям, можно было бы и не все конспирировать.

— Ну, я пойду.

— Как, больше ничего не скажешь?

— А говорить больше нечего.

— Давай провожу тебя. — Сапожник поднялся.

— Это тоже без надобности.

— Может, помощь какая нужна?

— Нет, не понадобится.

— Документы у тебя надежные? Может, с документами помочь?

— Документы что надо. Не беспокойся.

— Тогда бывай здоров. Привет нашим. — Петро протянул руку, и Николай пожал ее.

Он встал и шагнул из будки. Следом за ним вышел Петро.

— Возвращаться сегодня будешь?

— Как дела покажут.

Николай направился по Гоголевскому в сторону Петровской. Шел он, не оглядываясь. Какое-то беспокойство овладело им. Чем-то этот Петр не понравился ему. Все он сказал верно: и пароль, и отзыв. Излишне любопытен? Но люди разные бывают. Никто ведь не думал, что придется работать в подполье. Никто к этому не готовился. Школ таких не кончали. Все так. А червячок сомнения гложет.

До вечера он должен был отсидеться у сапожника на квартире. Но в последний момент принял другое решение: уйти. Куда? Родной дом здесь, у металлического завода, но идти туда нельзя! И для дела опасно, и своих подвергать смертельному риску он не мог. В городе на улице Фрунзе жила Светлана Шумейко — соученица. Это была его первая любовь — с четвертого класса. Нет! К ней тоже нельзя. Болтаться по городу до вечера? Хоть и надежные документы, но мог встретиться кто-то знакомый. Вот уж действительно не знаешь, что ждет тебя в будущем? Не думал он, что придется ему вот так, неприкаянным, ходить по родным улицам, избегать родных, близких, знакомых…

Кино. Вот куда он пойдет! Действует же, наверное, в городе кино.

Кинотеатр «Октябрь» называется теперь, конечно, по-другому. Вывески на нем никакой нет. Но афиша есть. «Девушка моей мечты». Что ж, посмотрим «Девушку…»

Когда в зале погас свет, Николай почувствовал себя спокойнее.

Когда-то в этом зале он смотрел «Чапаева», «Федьку», «Депутата Балтики», «Мы из Кронштадта»… Да, было времечко!.. А сейчас на том же экране ползут немецкие танки, Гитлер встречается с маршалом Антонеску, и лающая немецкая речь бьет по ушам. Но вот журнал закончился. Стали крутить фильм. Красивый, ничего не скажешь. И девушка ничего. Прямо можно сказать, девушка — первый сорт. И танцует, и поет. Почти, как Петер[25].

Краски богатые. До войны Николай не видел цветных фильмов. Был только один фильм «Соловей-соловушко». Фильм черно-белый, но в конце знамя в руке умирающей — красное. Натурально красное. А тут, в «Девушке…», все в красках. И музыка веселая. Ничего. Смотреть можно.

Николай вышел из кинотеатра. Солнце жгло немилосердно. Искупаться бы. А что? Но работает ли пляж?

Пляж работал. За вход пришлось отвалить немецкую марку. До войны в августе на пляже негде было яблоку упасть. В мяч играли в воде. Море здесь мелкое, дно песчаное, в воде играть одно удовольствие. Сигай себе за мячом хоть ласточкой, хоть на спину, хоть боком. Бултых. Мягко и приятно. А теперь на пляже пусто.

Николай разделся в кабине. Вошел в море. Ночью, когда он плыл на камере к берегу, хотелось ему выкупаться, и вот пришлось.

Хорошо растянуться на горячем песке после купания. Прогретая на солнышке, перестала ныть раненая рука. «Счастлив я и беззаботен, но и счастье, и покой я, ей-богу, заработал этой раненой рукой».

Поход на пляж инструкцией, конечно, не был предусмотрен. Впрочем, если сойдет все гладко, почему и не сказать: главное — дело сделать. И должен же он был где-то время провести до вечера. А если его сомнения в отношении сапожника беспочвенны, тогда как? Вместо того чтобы пойти к нему на дом и отсидеться там до вечера, пошел купаться.

Нет, о купанье он говорить ничего не будет.

Солнце уже пошло на закат. Николай еще раз выкупался. В кабине выкрутил трусы и оделся. По Банному спуску поднялся наверх. Сначала прошел к Старому базару, а оттуда уже на Петровскую. Дом двадцать семь почти угловой. Дверь открыла ему молодая красивая блондинка. Прямо как с экрана: девушка моей мечты. Это она, Ларсон. Николай Иванович описал ее как живую.

— Здравствуйте. Я из Маннесмана.

— Вы работаете нормировщиком?

— Уже шестой месяц.

— Заходите.

Через прихожую Николай прошел в комнату. Похоже — кабинет: письменный стол. Диван красивый. На маленьком столике приемник. Книжный шкаф. Книги и русские, и на немецком.

— Садитесь. Меня зовут Астрид Ларсон.