Игорь Бондаренко – Astrid (страница 47)

Между тем устье реки перед ними все расширялось. Они выходили в залив. Стояла тишь, и острый нос яхты морщил морскую гладь.

Парус у яхты был черным, и вся она была окрашена в темный цвет. «Летучий голландец». Наверное, так подумал бы тот, кто столкнулся бы с яхтой в открытом море.

Яхта уже не раз совершала рейсы к азовскому побережью, занятому врагом. Удачно подобранная окраска в безлунную ночь делала ее с берега незаметной. Прежде чем направить ее во вражеский тыл, ее опробовали у Чумбур-Косы. Прожектористы пытались ее засечь. Ничего не получалось.

Береговая линия постепенно отступала, терялась в темноте, сливалась с небом. Земля казалась вымершей: ни одного огонька, куда бы ни кинул взгляд.

Но вот на мысу, в районе таганрогского порта, вспыхнул прожектор. Луч его, как лезвие, резал тьму над поверхностью залива.

Кроме Николая, на яхте было еще двое. Те, кто вел ее. Они же завтра ночью должны прийти за ним. Если все будет удачно. Яхтсмены тоже были местные, из Азова. Море они знали, но район Таганрогского залива возле города Николай знал лучше. Тут ему был знаком каждый изгиб берега.

На траверзе оставался Калужинск. В Калужинск перед войной они ходили с Козей ловить певчих птиц — щеглов, чижиков, дубоносов. Ходили примерно в эту же пору. Или, пожалуй, чуть позже — занятия в школе уже начинались.

В выходные дни они брали с Козей по куску житного хлеба, соль, завернутую в тряпочку, и шли в Калужинск.

Рядом с Калужинском были огороды — помидоры, поздние огурцы. Это их завтрак и обед.

Шли раненько утром. Птица хорошо ловилась в ранние часы, а потом — под вечер. Но, бывало, и днем ловля шла хорошо.

У сетки в землю они втыкали на коротких ножках подсолнухи — птицы любят семечки. Сядет чижик или щегол на подсолнух и подзывает пением других. А ребята ждут. Когда у сетки окажется две-три птицы, дергали за веревку, косо уходящую в кусты, где прятались Николай с Козей.

Козю убили еще в августе сорок второго на Кубани…

На фоне неба показалась эстакада заводской бухты. В дореволюционные годы на эстакаду подавали вагоны с грузами, уже с эстакады, сверху, грузы спускали вниз, в трюмы.

Бухту очень любили ребята из заводского поселка, с Касперовки. Глубоко, есть где понырять, поплавать.

На небе хорошо прорисовывались заводские трубы. Как только две трубы сошлись в одну, будто створы, Николай скомандовал поворот.

Паруса с освобожденными шкотами затрепыхались. Потом легли, наполняемые легким ночным бризом на другую сторону — яхта изменила направление и заскользила прямо к берегу. Шли еще с полчаса. Пора.

Старший на яхте напомнил Николаю время, в которое они будут ждать его следующей ночью.

На палубе уже был готов «дредноут», как в шутку называл Николай предмет, на котором ему предстояло добраться до берега. Это была автомобильная камера. Когда-то мальчишкой катание на камере доставляло Николаю удовольствие. Сидишь, как в удобном кресле, и плыви куда хочешь. А хочешь, не плыви. Лежи, подставив солнцу обгорелый за лето нос.

Николай надел прорезиненный комбинезон. Спустил камеру на воду.

— Ни пуха, — сказал старшо́й с яхты.

— К черту.

Николай, загребая руками, как веслами, повел свой «дредноут» к берегу.

Яхта развернулась и легла на обратный курс.

Еще какое-то время Николай видел силуэт паруса на фоне неба. Потом он растворился в темноте.

Хлюпала под руками вода. Время от времени Николай чуть разворачивался, смотрел на трубы, чтобы не сбиться с курса, и продолжал грести.

Снова вспыхнул прожектор на мысу у порта. За ним загорелся прожектор у бухты. Николай инстинктивно перестал грести. Замер. Хотя прожектор не должен был его обнаружить — это они тоже проверяли у Чумбур-Косы, но все же… Световая дорожка по морю, приближаясь к Николаю, ослепила на миг. Но вскоре глаза снова стали различать и берег, и трубы. Прожектор погас.

Николай подгребал к косогору, покрытому спекшимся шлаком. Поверх проходила железнодорожная ветка. Днем туда подавались платформы. На них — полные шлака изложницы. Платформы в назначенном месте останавливались, изложницы опрокидывались, и шлак скатывался по косогору вниз, до самой воды.

Спекшиеся груды шлака взрывали, и тогда камнепад обрушивался вниз. Горячие осколки долетали до воды, вздымая на поверхности фонтанчики с паром. В этом месте у немцев не было поста на берегу.

Николай подгреб к самой кромке, к шлаковым глыбам. Выбрался на склон. Вытащил камеру. Вывернул ниппель и выпустил воздух. Свернул камеру, вырыл в шлаке углубление, положил ее туда и присыпал. Тут же рядом закопал пистолет, две обоймы и две гранаты. Таков был приказ — оружия с собой не брать. При случайном обыске он мог попасться на этом. Ему надо было пройти на Петровскую, 27. Назвать пароль и взять приготовленный для него пакет. Потом пойти на базар, встретиться там с нужным человеком, передать на словах приказ.

На светящемся циферблате стрелки показывали четвертый час. Надо было ждать до рассвета, а утром с ночной сменой идти в город. Но ждать надо было наверху.

Николай снял комбинезон. Под ним была рабочая спецовка. В кармане документы на имя рабочего металлического завода Николая Павловича Чернова.

Выбравшись на косогор, Николай увидел старые трубы большого диаметра. Там можно было отлежаться до утра.

С моря дул легкий утренний бриз. Казалось, что никакой войны нет и не было. Хорошо была видна эстакада. В это время обычно по ее зеленоватой глади уже скользили парусные лодки, а из бухты доносились…

Из бухты послышался шум дизельного двигателя. Военный немецкий катер, разрезая острым форштевнем воду, вышел из ворот бухты и, набирая ход, устремился к порту. На флагштоке его вился фашистский флаг.

Ночная смена закончила работу. Пора было выбираться из своего укрытия. Николай прошел напрямик по пустырю, заваленному старым металлическим ломом, к дороге. А там, у южной проходной, влился в толпу рабочих.

В бухте стояло еще три военных катера. По пирсу расхаживали часовые.

Выйдя на Камышановскую, Николай миновал стадион. Собственно, это был не стадион, а пустырь, поросший низким пыреем. На нем ребята в свое время соорудили футбольные ворота. Много счастливых часов провел Николай на этом поле.

Ни автобусы, ни трамваи в городе не ходили. Николай это знал. С сорокового года он не был в родном городе. С тех пор, как окончил военное училище. Ждал в сорок первом году отпуска, а тут началась война.

Подойдя к городскому парку, Николай увидел кресты. «Вот сволочи! Парк в кладбище превратили!»

В парке до войны, особенно в выходные дни, бывало много людей. На летней площадке играл духовой оркестр. А вот и площадка для танцев, где они танцевали с Валентиной. Что бы она сказала, если бы он явился к ней? Но не только к Валентине, а и к родителям он зайти не мог. Когда-нибудь он расскажет им. Только бы они все остались живы.

На Петровской людей было мало. Одни немцы. Николай свернул на Греческую. Там поспокойнее.

По Тургеневскому переулку Николай поднялся вверх и вышел как раз к дому под номером двадцать семь. Он знал, что дом имеет два входа — парадный и черный. Он зашел во двор. Какая-то женщина встретилась ему. Скользнула взглядом. Они разошлись. Николай не торопился. Остановился. Нагнулся, будто у него развязался шнурок. Оглядел двор. Он соединялся с соседним. Поправив шнурки, он направился прямо к двери, к которой вели три ступеньки вниз — к черному ходу. Постучал в окошко.

В коридоре послышались шаги.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Фрау Ларсон здесь живет?

Дверь отворилась. На пороге стояла черноволосая женщина. Николай знал, что Ларсон блондинка.

— Простите, могу я видеть фрау Ларсон?

— Ее нет дома.

— А когда она будет?

— Обещала вечером, часов в шесть-семь.

Плохо. Значит, ему придется еще раз приходить сюда. Он должен был у Ларсон взять пакет, а потом уже идти на явку. Теперь придется изменить порядок: идти на базар, а к шести приходить сюда снова.

— Что-нибудь ей передать? — спросила Полина Георгиевна.

— Нет. Ничего не надо.

Ему сказали, что в это время он должен застать Ларсон дома, а она уже, оказывается, ушла на службу.

Но Астрид не ушла на службу. В ту ночь она не ночевала дома.

Накануне Дойблер поручил ей проводить до Самбека двух агентов. Школа разведчиков помещалась на Николаевской улице. Этой школой ведало СД. Была она небольшой, всего несколько человек. Скорее это была не школа, а пункт отправки. Насколько могла разобраться Ларсон, сюда поступали уже обученные где-то в немецком тылу разведчики. В разговоре с одной девушкой она узнала, что та из Днепропетровска. Сначала попала в немецкий публичный дом. Один немецкий офицер, который ходил к ней, предложил ей стать агентом. И она согласилась. Больше ничего Ларсон не удалось узнать. Из местных, из таганрожцев, в школе никого не было.

Ларсон уже в третий раз приходилось сопровождать агентов до линии фронта, до Самбека. Один раз парня лет двадцати трех. По манере поведения, по некоторым словечкам нетрудно было догадаться — уголовник.

Астрид сказала Дойблеру:

— Неужели вы доверяете такому типу?

— На нем висит два убийства, — сказал Дойблер. — Ему некуда деваться. Большевики его все равно вздернут. А так у него есть шанс не только избежать смерти, но и хорошо заработать.

В другой раз была девушка. Очень молчаливая. Астрид провела с ней две ночи в Самбеке, прежде чем та перешла линию фронта, а точнее, прежде чем ей устроили этот переход. И за два дня она сказала всего несколько односложных слов: да, нет.