Игорь Бондаренко – Astrid (страница 50)

Собственно, и теперь против Ларсон у Оберлендера нет серьезного обвинения. Русский разведчик пробыл в доме всего пять минут. Он мог обознаться, зайти случайно… Но в такие случайности он, Оберлендер, не верит.

Надо брать русского, и брать живым!

«Представляю, какая рожа будет у Дойблера!» — с удовлетворением подумал Оберлендер.

Но, чтобы взять Ларсон, нужны неопровержимые доказательства. Он не может взять ее только на том основании, что русский разведчик заходил в ее дом. Конечно, это уже кое-что. Но Ларсон может выскользнуть и на этот раз. Оберлендер взял бы ее уже сейчас, если бы не история с Гансом фон Донаньи и с генералом Остером. Оба в свое время были приятелями Оберлендера. Донаньи в апреле арестовали, Остер освобожден от работы в абвере.

В июне у Оберлендера с Дойблером был неприятный разговор. Собственно, это походило на допрос. С каких пор он знает Остера и Донаньи? Когда он виделся с ними в последний раз? Что они говорили о войне в России? Выказывали ли они симпатии к англосаксам? Что ему известно о связях Остера с фельдмаршалом Вицлебеном и бывшим бургомистром Лейпцига Гёрделером? Зачем Донаньи приезжал в марте сорок третьего года в штаб фельдмаршала Клюге на Центральный фронт? Это был настоящий допрос! Оберлендеру было также известно, что его главный шеф адмирал Канарис утратил доверие Гитлера. Доктор не мог больше рассчитывать на покровителей в Берлине. Он был бессилен против Дойблера. Бессилен пока. Если ему удастся добыть доказательства связи Ларсон с русской разведкой, Дойблер будет у него в руках. Оберлендер вновь обретет пошатнувшееся из-за ареста Донаньи доверие.

Летняя ночь наступает быстро. Не успело солнце растаять в багровых водах Азовского моря, сумерки стали быстро сгущаться.

На небе появились первые звезды. Рой их густел. Было безлуние, и темнота установилась плотной, почти осязаемой. Светящийся циферблат и стрелки на нем показывали Николаю: пора. Он вылез из укрытия и стал пробираться, на всякий случай пригнувшись, к спуску. В бухте было тихо. Все там будто уснуло. Темные силуэты катеров жались к пирсу. Ни одного огонька на них.

Медленно и осторожно спускаясь вниз, Николай то и дело поглядывал на море. Яхты он не видел. Но она должна была уже подходить к назначенному месту.

Не сразу он нашел место, где спрятал камеру и оружие: надо было более четко обозначить его. Большой кусок спекшегося шлака — их оказалось много кругом, и ему пришлось рыть то в одном месте, то в другом. Он торопился и ободрал руки в кровь.

Вспыхнул прожектор. Луч его лизал мелкую прибрежную зыбь. Николай прижался к шлаку. Свет прожектора помог ему сориентироваться. Казалось, вылизав все закоулки на прибрежной полосе, прожектор погас.

С помощью автомобильного насоса Николай быстро накачал камеру. Зажегся еще один прожектор на Стахановском. Он медленно скользил по взрыхленной ветром водной поверхности. Прожектористы со Стахановского городка не могли заметить Николая. Другое дело прожектора́ в бухте. Николай решил дождаться, когда они вспыхнут вновь, а когда погаснут — войти в воду и плыть, плыть. Когда они зажгутся снова, он уже далеко отойдет от берега. Так он и сделал. Как только оба прожектора с бухты, пошарив по берегу и в прибрежных водах, погасли, Николай толкнул камеру, уселся в нее и погреб.

Снова, как и в прошлую ночь, над ним раскинулся темный небесный шатер, усеянный звездами. Но ветер уже успел нагнать тучки, и черными пятнами они выделялись на густо-синем фоне.

Берег предательски медленно удалялся. Встречная зыбь мешала движению. Круглая камера была не самым подходящим плавсредством в такую погоду. Николай греб изо всех сил, и брызги обдавали его с ног до головы, и он подумал, что надо было взять с собой двухлопастное короткое весло, как на байдарке. Но кто мог подумать, что поднимется этот проклятый ветер — к ночи Азовское море чаще всего стихало.

На прожектор, вспыхнувший со стороны Стахановского городка, Николай не обратил внимание. Но, когда зажглись прожектора в бухте и яркий свет пополз в его сторону, Николай перестал грести и невольно сжался. Зачем-то зажмурил глаза. Свет был таким ярким, что зрачки почувствовали его и под закрытыми веками. На миг снова стало темно. Но луч света тотчас же вернулся и уперся в темный предмет, покачивающийся на мелких белых гребешках. И второй прожектор ударил по нему. Было такое впечатление, что ударил: Николай вздрогнул невольно. Он понял, что обнаружен. И тут завыла сирена. Еще не смолкла сирена, как зарокотал дизель военного катера. На катере тоже вспыхнул прожектор. Набирая обороты, катер двинулся к выходу из бухты.

«Всё! Последний парад наступает…»

Пакет! Николай достал зажигалку, развернулся с камерой спиной к ветру. Зажигалка не подвела. Огонек лизнул край пакета, и он быстро превратился в маленький факел. Он истаивал на глазах. Николай держал его, пока он не сгорел. Прижег пальцы. Но что пальцы? Когда шел на задание, решил для себя: в случае чего, живым не дамся. Поэтому спорил с Николаем Ивановичем, хотел взять и гранаты, и пистолет с собой в город. Но с начальством спорить в армии бесполезно. Приказ есть приказ. Теперь оружие с собой. Пистолет в таких условиях почти игрушка. Себя, конечно, застрелить можно. Можно попробовать еще кого-нибудь продырявить. А если ответным выстрелом тебя ранят и ты не успеешь? Гранаты надежнее! Как же так? — вдруг пронзила мысль. — Его тело, молодое, крепкое, здоровое, разлетится на кусочки. Не будет больше ничего! Ни матери! Ни Валентины! Ни моря! Ни солнца!

Теперь уже и прожектора с катера цепко держали его в своих белых лапах.

Козя — на Кубани, Митька под Смоленском. Дядя Алеша под Москвой, Витька под Мелитополем… А он — здесь. «Если свалит смерть под дубом, все равно приятно, чтоб отогрели твои губы холодеющий мой лоб». Нет никакого дуба. Ничего нет. Никто не узнает? Узнают! Те, кто сейчас подходят на яхте, услышат взрыв, поймут! Узнают!

Катер замедлил ход. Бурун, бежавший перед носом, сник.

— Нихт шиссен!

Это-то словечко Николай знает. Не стрелять, значит. Хотят взять живым! Врешь! Не возьмешь! Откуда слова?.. Из «Чапаева» эти слова. Чапаев сказал, когда белые били по нему из пулемета: «Врешь, не возьмешь!»

Борт катера уже нависал над Николаем. Сверху бросили ему веревку.

— Алзо, ком ду нах обен! — скомандовал офицер.

Рядом с офицером стояли три матроса. Такие же молодые, как и офицер. В руках у офицера карманный фонарик. Матросы — с пистолетами.

Правую руку Николай держал за пазухой. Там, на груди — две холодные гранаты. Он выдернул чеку, сначала в одной, потом в другой.

В небе, казалось, роились звезды. «Надо мною муравейник, муравейник золотой». И тут Николая пронзила невероятно яркая вспышка, невообразимый грохот разлетающихся галактик потряс его. И наступило вечное безмолвие.

Когда раздался телефонный звонок, Оберлендер писал рапорт. Звонил комендант бухты, доложил о происшедшем. Услышав, что произошло, доктор так нажал на ручку, которую все еще держал в правой руке, что золотое паркеровское перо хрустнуло. Русский успел подорвать себя, а с ним погибли еще трое — командир катера лейтенант Кюн и два матроса. Одного, тяжело раненного, доставили в госпиталь.

Фанатизм этих людей пугал Оберлендера. Как-то ему довелось быть в Ставке фюрера во время совещания. Его взял с собой адмирал Канарис. Докладывал начальник генерального штаба Цейцлер. Цейцлер называл русских собирательным местоимением «он»: «Он сопротивляется до последнего патрона». «Его войска решительно атакуют наши позиции, не считаясь с жертвами». Так называл русских не только Цейцлер, но и другие военачальники в Ставке. Оберлендер потом спросил Канариса, почему они говорят «он» о русских. Тот не сразу ответил.

— После отступления наших войск под Москвой зимой сорок первого года фюрер высказался в том духе, что это не те русские, которых мы знали прежде по литературе. Это не те русские, которые сражались с солдатами кайзера в первую мировую войну. Это какое-то биологически новое духовное объединение, сродство, которое он, фюрер, не может назвать обществом, людьми. Потому что «он» попирает все законы войны. Ни одно сообщество людей, ни одно государство не могло бы устоять перед вермахтом, а «он» устоял. И вот с тех пор и Цейцлер, и другие называют русских не иначе, как «он».

Вот и сейчас Оберлендер может сказать словами Гитлера: «он» снова ушел от него, Оберлендера. «Он» снова не дал себя победить. Погиб, но победить себя не дал.

Новый телефонный звонок прервал мысли доктора. Звонил полковник Прахт, непосредственный начальник Оберлендера:

— Бдите, доктор? Это хорошо, — сказал Прахт. — Завтра утром будет объявлена общая эвакуация Таганрога. Начнется, конечно, толчея. Поэтому соберите своих людей немедленно и, не дожидаясь общего приказа, к утру покиньте город. В Мариуполе не останавливайтесь. Меня найдете в Бердянске.

— Я вас понял, господин полковник. Приятной вам ночи.

— Если бы ваши пожелания, Оберлендер, имели силу. — Прахт повесил трубку.

Оберлендер вызвал дежурного офицера, передал ему приказ Прахта.

Оставшись один, коротко дописал рапорт. Собственно, теперь, после гибели русского разведчика, это был клочок бумаги. Еще одна маленькая информативная бумажка в потоке информации, которая стекается наверх со всех участков невидимого фронта. И все-таки… «Нельзя ли извлечь из этого клочка бумаги пользу?»