Игорь Бондаренко – Astrid (страница 43)

— Тогда все в порядке. Вы получили письмо с оказией?

— Мне передал его дядя Карл. Генерал Макензен, — пояснила Астрид.

— Вы виделись с ним?

— Да. Он прислал за мной машину.

— Где он находится сейчас?

— Под Мариуполем.

— Как настроение генерала? Как он оценивает летнюю кампанию?

— Я бы сказала, он настроен пессимистически, хотя впрямую каких-либо высказываний подобного рода не делал. Он только в открытую признал, что русские научились воевать.

— Признать это — большой смелости не надо. Это теперь видит весь мир. Что еще любопытного он говорил?

— Может быть, Кёле, вам интересно будет знать мнение генерала о Русской освободительной армии?

— Это действительно интересно.

— Макензен не верит в эту затею. Считает, что она ничего не даст потому, что немцы плохо обращались с русскими.

— Ах, уж эти знатоки «русской души», — зло сказал Кёле. — Они думают, что стоило бы русскому в начале войны показать пряник, и он охотно подставил бы шею под немецкое ярмо. Я уже от многих немцев слышал подобные рассуждения: мол, надо было с русскими не быть столь беспощадными. — Вдруг Кёле замолчал. По лицу его пробежала болезненная гримаса.

— Вам плохо? — встревожилась Астрид.

— Прилечь бы, — тихо сказал он.

— Сюда, пожалуйста. На диван. Может, приготовить грелку?

— Не надо. Дайте только чем-нибудь накрыться и стакан воды.

Астрид взяла подушку в спальне, плед. Принесла воды.

Кёле выпил какие-то таблетки. Прилег.

— Я немного полежу. Это скоро пройдет.

— Прикрыть дверь?

— Прикройте.

— Дорогой мой Кёле, вам надо серьезно лечиться.

— Вот война кончится, будем лечиться.

— Как хорошо было бы, если бы она скоро кончилась.

— Сталинград — это начало конца, — сказал Кёле.

Запив лекарство водой и согревшись под пледом, Кёле уснул на диване. Когда он проснулся, боль отступила.

— Вы уж меня извините. После лекарства меня всегда клонит ко сну. Вернемся к делам. Я надеюсь, что скоро вы начнете работать с Дойблером. Наше командование интересует структура разведывательных и контрразведывательных органов на оккупированных русских территориях. Сведения по-прежнему передавайте мне. Время от времени будете навещать меня в госпитале: ведь мы старые знакомые.

— Вы все это как бы проигрываете, на всякий случай, — догадалась Ларсон.

— Пожалуй, что так.

— Я тоже думаю, что мои посещения ни у кого не могут вызвать подозрений. Я навещала Панкока. Если бы здесь был Урбан, естественно, ходила бы к нему.

— Кстати, где он?

— В Германии, в госпитале.

— Что-нибудь серьезное?

— Я ничего не знаю.

— Вы его любите? — прямо спросил Кёле.

— Раньше я этого не знала, теперь могу сказать: да. Что же мне делать, Кёле?

Он ответил не сразу.

— Это, наверное, придется решать вам самой. Только смотрите, — тут же предостерег он, — ни звука о своей работе.

— О чем вы говорите. Его ведь нет здесь! И может, никогда я больше не увижу его!

— Спокойнее, Астрид. Спокойнее. Я уверен, он даст знать о себе.

— Вы просто великолепны, Астрид! Великолепны! — повторил Дойблер. — Эта форма вам к лицу!

Черная узкая юбка, черный китель, кипенно-белая блузка и черный галстук — все это действительно хорошо смотрелось на Ларсон. Три дня назад пришли документы из Берлина. Ларсон присвоили звание шарфюрера[18]. Она была утверждена помощником Дойблера.

— Вы уже знаете, Астрид, что ваш дядюшка генерал Макензен ушел в отставку? — спросил Дойблер.

— В отставку? Но почему?

— По состоянию здоровья, — не без иронии сказал Дойблер.

— Я была у него недавно, он ни на что не жаловался.

— Есть болезни тела, а есть болезни духа, — наставительно, в своей обычной поучающей манере заговорил Дойблер. — Болезнь духа пострашнее болезни тела.

— Это так неожиданно, — сказала Астрид.

— Вы огорчены?

— Как вам сказать?..

— Не огорчайтесь. Теперь вашим покровителем буду я. А со мной не может такого случиться, как с генералом Макензеном и другими генералами, которых наш фюрер выгнал из армии[19].

— Разве вы застрахованы от неудач? — спросила Ларсон.

— Нет, конечно. Но я сделан из другого теста. Неудачи только укрепляют мой дух.

— Я не могу сказать этого о себе, — произнесла Ларсон.

— От женщины нельзя требовать того же, что от мужчины, — снисходительно заметил Дойблер.

— И все-таки, Эрвин, я очень обеспокоена. Сталинград — это не шутка.

— Иисус был распят на кресте. Но вера от этого только укрепилась. Немецкие солдаты, подобно Иисусу, приняли мученическую смерть под Сталинградом, а мы уже позаботимся, чтобы дух немецкой армии, вера окрепли.

— Не слишком ли много Иисусов, Эрвин?

— Вы все-таки несносны, Астрид! — не без досады воскликнул Дойблер.

— Но согласитесь, что ваш пример не очень удачный.

— Пусть так. Но вера в немецком народе не ослабла. Вы слушали выступление доктора Геббельса? Помните его слова: «У нас есть две возможности: капитулировать или вступить в тотальную войну. Хотите ли вы капитуляции?» — «Нет!» — взревел зал в едином порыве. «Хотите ли вы тотальную войну?» — «Да!» И это был как единый выдох. Тотальную войну начинает вся Европа. Мы создаем также Русскую освободительную армию.

— Вы верите в то, что русские будут сражаться на нашей стороне?

— Мы заставим их. Мы не предоставим им выбора.

— Когда я заговорила об этом с дядей Карлом, он высказал сомнение в том, что из этой затеи что-то получится.