Игорь Бондаренко – Astrid (страница 44)

— Хорошо, что вы сказали мне об этом сами, — почти ласково произнес Дойблер. — Мне известен ваш разговор с Макензеном.

— Нас подслушивали?

— Я должен все знать о сотрудниках, с которыми работаю.

— У вас везде свои люди, Эрвин.

— Как же иначе. До сих пор мы были несколько беспечны. Надо признать, что победы кое-кому вскружили голову. Многие немецкие солдаты и офицеры потеряли бдительность. Теперь все будет по-другому. И это предстоит сделать нам с вами, Астрид.

— С чего же мы начнем?

— Недавно я получил из Берлина кое-какую литературу. Она в соседней комнате. Можете ознакомиться с ней. Ее надо будет распространить в воинских частях, дислоцированных в Таганроге.

В пятницу Астрид хотела навестить Кёле в госпитале. Но визит пришлось отложить. Днем, в обед, пришел к ней Урбан.

Он был в новенькой летней форме. Несколько изменился. Астрид сначала даже не могла понять. Похудел, что ли? Или все дело в том, что она давно не видела его?

Урбан шагнул через порог, и Астрид сделала непроизвольное движение и прижалась к нему. Он был почти на голову выше, и ее щека почувствовала шершавость мундирного сукна.

— Это правда, Астрид?

— Что — правда? — Ларсон отстранилась.

— То, что вы работаете с Дойблером?

— Так надо! — вырвалось у Астрид.

— Надо? Кому?

— Вы даже не поздоровались со мной. Выходит, все слова, которые вы говорили мне прежде, ничего не стоят?

— Я люблю вас, Астрид. И только потому я здесь.

— Мы долго не виделись и разучились, наверное, понимать друг друга, — уже мягче сказала Ларсон.

— Возможно, — согласился Урбан.

— Садитесь. Я сейчас приготовлю кофе.

— Не надо, прошу вас. Я не хочу, чтобы вы уходили даже на минуту.

Астрид была сбита с толку: холодность, с которой он вошел, и вдруг лед быстро растаял.

— Хорошо, я не уйду. Давайте, Матиас, все по порядку. Откуда вы? И почему не писали?

— Я из госпиталя. А на второй вопрос мне не так просто ответить.

— Вы не хотели мне писать?

— Нет! Совсем не то. Совсем не то, Астрид, — повторил он. — Но должен сознаться, что я хотел забыть вас.

— Почему?

— Ростов показал мне, что я для вас ничего не значу.

— Но вы все-таки мне писали потом, — заметила Ларсон.

— Да. Писал. Но от вас не было ответа. И это стало для меня мукой. Я, как мальчишка, всякий раз бежал к почтовому самолету. Потом я попал в госпиталь.

— Вас ранили под Сталинградом?

— Нет, я не был ранен. Дурацкая история. Машина, в которой я ехал, свалилась в овраг. Водитель и я здорово покалечились. У меня было сотрясение мозга и сломано ребро.

— Водитель был неопытным?

— Мы ехали ночью. Мела метель. Водитель не спал третьи сутки, да и меня сморило. А очнулся я уже в госпитале. Сначала самолетом из котла нас вывезли в Киев, а так как лечение мое предполагалось длительным, отправили в Германию.

— Я много думала о вас, — призналась Астрид.

— Какой же я дурак! Я едва не совершил непоправимую ошибку.

— О какой ошибке вы говорите? — спросила Ларсон.

— После госпиталя меня оставляли в рейхе. И я уже дал согласие. Но когда понял, что жить без вас не могу, что должен, по крайней мере, увидеть вас и объясниться, то подал рапорт вернуть меня на прежнее место службы. Рапорт удовлетворили. И вот я здесь.

— Да, это была бы непоправимая ошибка. Если бы вы не вернулись, вы бы сделали меня несчастной.

— Счастливы ли вы сейчас?

— Мне хорошо, Матиас. И спокойно. Это и есть счастье.

Урбан молча взял ее руку и стал целовать. Она не отнимала ее. А когда он отпустил ее, ласково провела рукой по его щеке.

Весь вечер Матиас говорил без умолку.

— В госпитале я много работал. Сделал наброски нескольких картин: «Сталинградская мадонна», «Воронье», «Холод». Мне просто не терпится показать все это вам. И честно сказать: немного трушу, вдруг вам не понравится. В новых работах я использовал только два цвета: черный и белый.

— Сталинградская мадонна, что это? — спросила Ларсон.

— Так я назвал свою новую картину. Молодая женщина — в избе. Видно, что она только что из русской бани. Она готовится ко сну. На ней полотняная ночная рубашка. Она расчесывает длинные русые волосы.

— Но мадонна — это нечто другое. Это прежде всего — материнство? А у вас?.. И потом вы сказали, что берете только два цвета…

— Конечно, я использую оттенки, — вставил Урбан.

— Но почему только черный и белый цвет? — спросила Астрид.

— Под Сталинградом царствовали только два этих цвета. Война это, по-моему, только черное и белое. Черное — это смерть, холод, голод. Черные от мороза лица. Черный цвет сгоревших деревень, городских развалин. А белый — это снег. Но не только снег. Это надежда. Это — человечность. Что касается «Мадонны»… Наверное, вы правы. Я назову картину по-другому. Женщина, которая послужила мне моделью, — русская. Она жила в деревеньке, где уцелел только ее дом. И еще баня. Русская баня. Вы когда-нибудь парились в русской бане?

— Конечно. Я же говорила, что жила одно время в Сибири. А там почти в каждом дворе русская баня. Я очень хочу посмотреть все, что вы там наработали, — сказала Астрид.

— Я принесу завтра.

— Только приходите попозже. Я должна навестить Кёле.

— Он здесь?

— Да. В госпитале.

— Тоже — Сталинград?

— У него открылась язва. Он выглядел очень плохо. Никогда прежде я не видела его таким.

— Вы навещаете всех знакомых? — спросил Урбан.

— Матиас, неужели вы ревнуете?

— Нет, почему же… Просто… — замялся Урбан.

— Вы только что рассказывали мне трогательную историю. А мне отказываете в сострадании к больному и хорошему человеку.

— Он действительно хороший человек, как мне показалось? — спросил Урбан.

— Очень, — ответила Ларсон.

— Тогда мы, может быть, сходим вместе?

— Нет, Матиас. Не стоит. А вас кто-нибудь навещал в госпитале? Кстати, где вы лежали?