Игорь Бондаренко – Astrid (страница 42)

Я каждый день молю бога, чтобы ты уцелела в этой ужасной войне.

Я уже совсем не сержусь на тебя, моя девочка. Я понимаю тебя. Ведь я когда-то тоже поступила почти так же, как и ты: твой отец был простым инженером, не из дворянской семьи и к тому же якшался с левыми. Но рано или поздно кровь фон Бергов дает себя знать.

Как только закончится восточный поход, наше уютное гнездышко примет тебя в свои объятья.

«Мамочка совсем не изменилась, — подумала Астрид. — Берги, Берги, Берги! Она всегда носилась со своим знатным родом».

И этот легкий запах духов от конверта. Будто не дочери, а любовнику посылала письмо.

Астрид догадывалась, что мать не всегда была верна отцу. Догадывался ли он? Или только делал вид, что ничего не замечает? «Мамочке уже за пятьдесят, а она, видно, не оставляет своих привычек.

Интересно, что сказала бы она, узнав, что ее дочь стала большевистской разведчицей? Тотчас бы отреклась от нее? По сути, она однажды уже сделала это».

Вечером приехал генерал Макензен. Ужинали они с Астрид вдвоем.

— Обычно я ужинаю с Калау, но сегодня мне хочется побыть с тобой наедине. Расскажи, как ты живешь?

— Ничего интересного, дядя Карл.

Она рассказала о своем недолгом пребывании в Ростове, возвращении в Таганрог, работе с Фибихом, о предложении Дойблера и ее согласии работать с ним.

Макензен не перебивал ее. Но, когда она заговорила о Дойблере, о ее согласии работать с ним, заметил:

— Это ты сделала напрасно.

— Почему?

— Зачем тебе это?

— Мне кажется, что с Дойблером будет интереснее работать, чем в комендатуре. В комендатуре я была девочкой на побегушках.

— Но ты могла бы вернуться в хозяйственный отдел.

— Я увидела Неймана, когда уже дала согласие работать с Дойблером.

— Ты попала в организацию, в дела которой не могу вмешаться даже я, — сознался Макензен.

— А если я откажусь теперь? — спросила Ларсон.

— Думаю, уже поздно. Что представляет собой этот Дойблер? Он хотя бы не глуп?

— Он не глуп, но самонадеян.

— Ну, это у них такая профессиональная болезнь.

Астрид не стала спрашивать, у кого это «у них». Она знала, что военные не очень жалуют СД, гестапо. Но так было почти всегда, во все времена: военные не жаловали полицейских.

После ужина генерал и Ларсон расположились в креслах. Макензен достал коробку с сигарами.

— Ты не приучилась?

— Нет, я не курю, дядя.

Макензен с наслаждением раскурил сигару и выпустил густой клуб дыма. Комната наполнилась ароматом хорошего табака.

— Знаете, дядя, мне временами становится страшно. У меня был знакомый танкист из дивизии «Адольф Гитлер». Рослый, молодой красавец. Настоящий потомок нибелунгов. Он попал под Сталинград, был ранен, обморожен. В таганрогском госпитале я увидела полутруп. Это был кошмар.

— Сталинград — это страшная кровоточащая рана, нанесенная вермахту, — согласился Макензен.

— Но как могло случиться такое, дядя? Ведь осенью, когда мы с вами виделись, были совсем другие перспективы.

Макензен снова глубоко затянулся. Выпустил дым.

— Русские научились воевать. Этим летом они не дали себя окружить. Они сумели выскользнуть из петли, которая уже затягивалась. Фюрер обвинил во всем фельдмаршала Бока, который действительно потерял несколько дней под Воронежем[16]. Вместо Бока группой армий стал командовать фельдмаршал фон Вейхс.

— Фон Вейхс? Я никогда не слышала этого имени.

— Есть такой[17], — обронил Макензен. — Часть сил русские оставили на фронте на Среднем Дону, часть оттянули на кавказское направление. По нашим данным, русские собирались отступить за Волгу. И фюрер приказал как можно быстрее взять Сталинград и перерезать эту жизненно важную артерию. Но русские под Сталинградом проявили невероятное упорство. Сталинград, как губка, впитывал в себя всё новые и новые части немецкой армии. Сила удара на Кавказ была ослаблена. Вот почему мы не смогли достичь поставленных целей этим летом.

— В последнее время я много слышу об «объединенной Европе». Дойблер мне сказал, что фюрер разрешил даже формирование Русской освободительной армии, — заметила Астрид.

— Этот лозунг наши политики должны были выдвинуть раньше! — зло сказал Макензен. — Можем ли мы надеяться на русских после всего?.. Ведь мы обращались с ними, как с нелюдьми.

— Да, обращение с русскими было плохим, — согласилась Астрид. — Русские — народ неприхотливый, но стойкий.

— Я бы даже сказал точнее — стоический, — прибавил Макензен.

Ларсон улыбнулась.

— Чему ты улыбаешься?

— Я не могу себе представить русского генерала в домашнем халате, как у вас. В кресле… Это трофеи или вы, дядюшка, возите их с собой?

— Кресла из замка в Нормандии. Они мне действительно приглянулись. А ты видела хоть одного русского генерала?

— Я видела маршала Буденного в тридцать шестом году, когда он приехал в Ростов принимать парад донских и кубанских казаков. Это было красивое зрелище.

— Кёле! Дорогой мой Кёле! Как я рада видеть вас!

— Я тоже рад, Астрид.

— Но что с вами? Вы были ранены?

— Нет, ранен я не был. Но у меня открылась язва. Сильные кровотечения, ну и всякие другие прелести.

— Но почему же вы не ляжете в госпиталь?

— Я лежал в Пятигорске. Меня хотели отправить в Германию, но я упросил главврача поместить меня в таганрогский госпиталь. Я очень изменился?

— Не хочу врать. Кёле. Да вы и сами знаете.

Кёле действительно выглядел очень плохо: лицо землисто-серое. Глаза — грустные. Щеки — запали. Он еще больше похудел, и мундир свободно висел на его сутулых плечах.

— Ну что же мы стоим? Садитесь. Может, вам действительно лучше было бы поехать в Германию и лечь в санаторий?

— Да, наверное, так было бы лучше. Но сейчас война, и выбирать, где лучше, не приходится. Мне крайне необходимо было снова связаться с вами. Вы получили предложение Дойблера работать с ним?

— А вы откуда знаете? — удивилась Астрид.

— Я надеюсь, вы не отказались?

— Я дала согласие. И теперь жду решения Берлина.

— Давно ваши документы пошли в Берлин? — спросил Кёле.

— Вот уже скоро будет полтора месяца.

— Ну, это у них обычный срок. Запросы в Росток, в Швецию… На это требуется время.

— А кого же они будут запрашивать в Швеции? Ведь Швеция им неподвластна?

— У них везде есть свои люди, — сказал Кёле. — Кстати, от ваших родственников в Швеции нельзя ждать каких-нибудь фокусов? Ведь вы все-таки… как бы это сказать, блудная дочь, что ли.

— Я недавно получила письмо от мамочки. Не удивляйтесь, что я ее так называю. Когда я была маленькой, и позже я должна была называть ее только «мамочка». Когда же я этого не делала, она меня наказывала. Это слово вошло в привычку. Став взрослой, я уже не смогла называть ее иначе.

— И что написала вам «мамочка»? — поинтересовался Кёле.

— Написала, что гордится мной, что во мне заговорила воинственная кровь фон Бергов. А мой «грех» — брак с Павлом — простила.