Игорь Бондаренко – Astrid (страница 26)

— Юра! Сейчас не время выяснять отношения. Зачем бы я пришла к тебе в такой поздний час? Хочу сообщить фамилии людей, которым угрожает расстрел. Чтобы тебя испытать? Не смешно ли это?! Кому ты нужен? Ну, комсомолец… Комсомольцев в Таганроге — тысячи… Но ведь ты не говорил мне, что ты — комсомолец. А я это знаю! И знаю, что родители не в Донбассе. Твой отец — член партии. А сейчас смерть грозит таким же членам партии, как и твой отец.

Видно, эти слова убедили Скутаревского.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте адреса и фамилии.

— Юра, ты, конечно, понимаешь, что это очень опасно. Но у меня не было другого выхода. Или эти люди погибнут, или мы попытаемся спасти их.

— А вы не знаете, что с моим отцом? Он на фронте?

— Этого я не знаю. Но попробую узнать. Только нужно время. И еще: что бы ни случилось, кто бы тебя ни спрашивал обо мне, ты не должен говорить о сегодняшнем визите. Мы действительно знакомы — ты был «квартирным агентом», но вот уже несколько месяцев мы не встречались.

— Я понимаю! Можете рассчитывать на меня и в другой раз.

— Надеюсь, другого раза не будет. Я не знаю даже, имею ли я право сегодня подвергать тебя такой опасности.

— О чем вы говорите, фрау Ларсон! Я был бы сейчас на фронте! А там стреляют каждый день. Каждый день! — повторил он. — Я обязательно сделаю то, что вы сказали. Если же что-то случится, я не выдам вас. Клянусь! Честное комсомольское!

— Будь осторожен, Юра. Этих людей надо предупредить утром. Иначе будет поздно!

— Если все сойдет благополучно, надо ли мне сообщить вам?

— Нет. Ко мне не приходи. Я сама обо всем узнаю. Все, Юра, удачи тебе.

Прошло несколько дней. В водолечебнице она встретилась с Бергманном. Он принес ей работу. В одном из донесений осведомителя снова значилось несколько фамилий людей, подлежащих аресту. И на этот раз донос был подписан — Серый. Но Ларсон показалось, что почерк другой. Это ее насторожило. Наверное, она не обратила бы внимания на почерк, если бы не занималась сличением почерков. Глаз у нее был уже натренирован. Один и тот же осведомитель, а почерк разный? Удалось ли Юре вовремя предупредить тех пятерых? Если он ушел и они ушли, то это может быть проверкой. «Проверкой!» — вспыхнуло в мозгу.

Надо идти к Юре! Но что она сможет узнать от него? Допустим, он успел их предупредить. Но успели ли они уйти? Поверили ли ему? Не пойман ли кто-нибудь из них на другой квартире или во время облавы, которые каждый день проходят в городе? Бергманн молчит. Ни слова. Будто ничего не случилось… Думай, думай, Астрид! Если бы был Кёле! Может, Юра почему-либо передумал. Испугался? Не пошел? Нет, это непохоже на него. Тут что-то не так. Надо выждать. Затаиться.

Во вторник Нейман послал Ларсон с нарядами к начальнику русской полиции Стояновскому. Обычно он был довольно сух с нею, малоразговорчив. На этот раз встретил ее приветливо. Распорядился подать чаю.

— Давно вы у нас не были, фрау Ларсон. А вы всё хорошеете. Даже грешно. Кругом война, страдания, а вы, как цветок.

— А какой же тут грех, господин Стояновский? И если уж вы сравнили меня с цветком, то будьте последовательны. Недавно с Герстелем, начальником команды, я ездила под Самбек. Там стреляют, рвутся снаряды, черные воронки, а рядом распускаются полевые цветы. Жизнь не останавливается оттого, что идет война…

— Да, жизнь идет. А вот отдельные жизни обрываются…

— У вас тяжелая работа.

— Работа тяжелая, фрау Ларсон. Это вы верно заметили. Работаешь, работаешь, а никто даже спасибо не скажет.

— Ну, почему же? Я не раз слышала о вас хорошие отзывы и от оберштурмфюрера Дойблера, и от обершарфюрера Бергманна.

— Вот вы помянули Бергманна. А он мне недавно такую пилюлю преподнес, что и проглотить трудно.

— Это так непохоже на него.

— Непохоже, непохоже… Знаете, есть такая поговорка: у победы много отцов, а неудача — всегда сирота.

— Что-нибудь случилось? — спросила Ларсон.

— Ничего особенного. Мои люди выследили нескольких человечков, а они вдруг возьми и исчезни. Ну и, конечно, в таких случаях кто-то должен отвечать. Бергманн на русскую службу валит. Мол, оттуда произошла утечка информации. А я-то знаю, что прошляпил он, лично! А вообще, немножко обидно, фрау Ларсон. Мы тут колотимся, колотимся, а сливки снимают такие, как Бергманн. Ему бы не в полиции служить, а где-нибудь в мыловарне. А он в полиции, можно сказать, шишка на ровном месте. Это я вам так, конечно, фрау Ларсон, доверительно. Но, если вы найдете возможность замолвить за меня словечко оберштурмфюреру Дойблеру, буду обязан.

— Я знаю, господин Стояновский, что вы работаете, не щадя себя. Но будет ли иметь вес мое слово о вас господину Дойблеру?

— Будет, фрау Ларсон. Будет. Оберштурмфюрер ценит вас. Я знаю. Стояновский все знает, — многозначительно произнес он. — А вот доктора Оберлендера я бы не назвал вашим другом. Это, конечно, тоже, фрау Ларсон, между нами.

О разговоре с начальником русской полиции Ларсон рассказала Дойблеру. Не все, конечно. Сказала об обиде на Бергманна, о том, что он прошляпил арест нескольких опасных для рейха преступников.

— Какие они там опасные! Обыкновенные евреи и коммунисты. Но их действительно кто-то предупредил. Но они не уйдут. Рано или поздно мы их выловим. А у Бергманна это есть — спихнуть вину на другого. Так Стояновский сказал, что они колотятся, а немцы снимают сливки?

— Но он, по-моему, действительно, работает, не щадя себя.

— Он, конечно, старается. Если бы только он не мнил еще себя великим сыщиком…

Приехал Урбан. Он не дождался вечера, пришел к ней на службу и принес тюльпаны.

— Матиас! Я рада вас видеть, но Нейман дал мне срочное поручение. Давайте встретимся вечером.

Урбан пришел около семи. Астрид сварила кофе.

— Ну, как вы съездили? Дома все в порядке?

— Съездил я, в общем, неплохо. Но Росток произвел на меня гнетущее впечатление. На город был сильный налет в конце апреля. Всю ночь в небе гудели тяжелые английские бомбардировщики. Они шли волна за волной. И бомбили, бомбили! Огромное зарево встало над городом. Я взял отцовский «вандерер» и поехал в Росток. Страшная картина. Весь город лежал в развалинах. Сгорело и здание нашего университета, погибло много мирных жителей. Число их не называется, но, по слухам, это даже не сотни, а тысячи. Разрушены соборы Петрихкирхе и святого Николая.

— Но разве прежде вы не видели разбомбленных городов?

— Нет, Астрид, это совсем не то. Такого я еще не видел. И это после того, как рейхсмаршал Геринг год назад сказал, что ни одна бомба не упадет на Германию. Говорят, еще более сильный налет был на Кёльн. Но, слава богу, Кельнский собор уцелел.

— У вас есть родственники в Ростоке?

— Дяди и тетя.

— Они остались живы?

— К счастью, да. Они живут в новом районе, около зоопарка. Этот район почти не пострадал.

— В Ростоке были заводы Хейнкеля.

— Да. Как ни странно, заводы тоже не пострадали. Похоже, налет не преследовал военных целей. Это был акт возмездия. После налета на Кёльн и Росток Гитлер, выступая в берлинском Спортпаласе, грозился покарать англичан. Я слушал его выступление в биерштубе. Со мной за столиком сидел летчик, обер-лейтенант. Он тоже приехал в отпуск. Только его часть стоит на Западе. «Чем? Чем мы покараем Англию? У нас нет сил. Все забрал ваш Восточный фронт», — сказал он мне.

— А что вообще говорят о войне, о Восточном фронте?

— Разное. Люди очень осторожны. На словах — оптимизм, но ведь люди — не дураки. Они понимают, что мы увязли в России, а это серьезно. Да и налеты производят удручающее впечатление на Германию.

— Неужели этим летом война не закончится?

— Вы очень наивны, Астрид. Как она может закончиться летом? Наверное, наша армия предпримет новое большое наступление. Но удары русских прошлой осенью и зимой под Ростовом и Москвой показали, что их силы далеко не исчерпаны. Было бы наивным полагать, что всю зиму они просидели сложа руки. Уже прошлое лето принесло нам немало сюрпризов. Думаю, нынешним летом их будет не меньше.

Вернувшийся из отпуска Кёле тоже рассказывал о Ростоке, о жертвах среди мирных жителей. В главном управлении интендантской службы в Берлине, где он был, тоже говорили о большом летнем наступлении на Востоке. Один высокопоставленный чиновник сказал ему, что поскольку война приняла затяжной характер, то прежде всего должны быть решены хозяйственные задачи. Уголь, железную руду, никель, продовольствие дает захваченная Украина. Теперь нужна нефть.

— Из его слов я понял, что одним из главных направлений летнего наступления будет Кавказ — Грозный, Баку. Как вы здесь жили, Астрид, без меня? — спросил Кёле.

Конечно, ей пришлось рассказать об истории с Бергманном, о Юре, о разговоре с Дойблером и Стояновским. Астрид еще никогда не видела Кёле таким сердитым.

— Вас нельзя оставить одну ни на один день! Мы не спасательная команда! Хорошо хоть у вас хватило ума не взять наживку, которую вам подсунул Бергманн второй раз.

— Вы думаете?

— Здесь и думать нечего! Вы не имели права идти к Скутаревскому! Вы не имели права делать попытку спасать этих людей! Это не ваше дело! И не мое! Если бы я занимался «благотворительной» деятельностью, подобной той, которой занялись вы в мое отсутствие, я бы уже сгорел десять раз.

— Но, Кёле…

— Я ничего не хочу слушать! Да! Жалко. Но у нас жестокая работа, и мы не имеем права даже на жалость. Хотя на этот раз как будто все сошло благополучно, но я не сомневаюсь, что вы попали к ним на заметку. В вашем досье уже появилась неприятная запись, и ваши возможности как агента теперь ограничены.