Игорь Белов – Охотники ордена смерти. Ворон (страница 1)
Игорь Белов
Охотники ордена смерти. Ворон
Глава 1
На опушке леса горел костёр, стояла непроглядная, вязкая, как битум, ночь. Возле огня, пристроившись на сваленном сухом дереве, сидел мужчина лет тридцати, закутанный в телогрейку. Сгорбившись и закрыв глаза, он что-то неразборчиво бормотал, сжимая в правой руке нож.
Напротив него стояла девочка лет пятнадцати с двумя длинными, ниже спины, косами. В одной футболке, лёгких джинсах с дырками на коленках и летних кроссовках, она с серьёзным выражением лица следила за действиями мужчины.
Вдалеке послышалось уханье. Человек у костра поднял глаза на девочку и резко замолчал. Он поднёс лезвие ножа к раскрытой над костром руке и, не отрывая от девочки взгляд, одним быстрым движением рассёк ладонь. Кровь хлынула в горящее пламя, языки которого устремились к небу, сплетаясь словно змеи в ритуальном танце, а треск оглушительным воем разнёсся по округе. Когда огонь успокоился, мужчина воткнул нож рядом с собой и, закурив, принялся обвязывать руку старыми грязными тряпками, которые он вытащил из рюкзака, стоявшего рядом.
– Мне совсем точно нельзя остаться с вами, дядя?! – взмолилась девочка.
– Я ведь уже объяснял. – отведя взгляд, спокойно произнёс тихий голос.
– Но… Я обещаю! Нет, я клянусь! Никому больше я не причиню вреда! Буду жить тут, спокойно, на опушке, и не буду снова приходить в деревню! Ни к маме, ни к бабушке! Ну, пожалуйста!
Мужчина тяжело выдохнул большой клуб белого дыма, перемешанного с паром, рука под тряпкой сильно кровоточила.
– Это не от тебя зависит, – произнёс он, затянувшись, – правила едины для всех.
– Но…
– Мёртвым не место среди живых.
Звёзды над их головами мерцали словно новогодняя гирлянда, костёр затих, лес погрузился в сонную тишину.
Внезапно, откуда-то из темноты окружающего леса, раздался лёгкий хруст шагов по свежевыпавшему снегу. Девочка резко обернулась, за её спиной стояла высокая, больше двух метров ростом, молодая женщина. Лицо её, белое как снег, было наполовину закрыто чёрными, блестящими, как водная гладь, волосами, стекающими по тонкому силуэту до груди. Один видимый на лице глаз с вертикальным зрачком, как у кошки, был ярко-красного цвета, такого, что девочка даже обернулась к костру, чтобы убедиться, что это не он отражается в её взгляде. Женщина была облачена в длинный то ли балахон, то ли мантию, конечно, тоже чёрного цвета.
– Она проводит тебя. – спокойно произнёс мужчина.
– Куда?
– Туда, где тебе будет лучше.
Девочка не могла отвести любопытный взгляд от рослой незнакомки. Слегка помявшись, она обратилась к женщине:
– Вы смерть?
Красный, мерцающий во тьме глаз, заискрился добротой. Его обладательница легко мотнула головой, как бы отвечая: «Нет». Улыбнувшись, она присела на корточки, чтобы быть с девочкой на одном уровне, и протянула ей руку, украшенную кольцами и браслетами с черепами, змеями и какими-то непонятными нечитаемыми символами.
– Она проводник, – проговорил мужчина, – не бойся.
– Но я ведь смогу ещё встретиться с мамой? И с бабушкой?
– Когда-нибудь, – сказал мужчина, – обязательно. Но пока не время.
Красноглазая кивнула, как бы подтверждая его слова.
– Ладно. – согласилась девочка.
Девочка вложила свою ладонь незнакомке в руку и резко вскрикнула от неожиданности – рука начала светиться. Сияние медленно поползло от кончиков пальцев к плечу и выше, постепенно поглощая всё, к чему прикасалось. Проводница улыбалась, и девочка почувствовала тепло, разливающееся по всему телу. Она резко обернулась к мужчине, чтобы попрощаться, но не успела произнести того, что хотела: быстрая вспышка света поглотила их обеих.
Лес опять погрузился в тишину.
На опушке горел костёр, у огня сидел и курил мужчина, закутанный в телогрейку, на его плечи падал крупный снег. Отщёлкнув сигарету в кусачее пламя, он одними губами, дабы не нарушать покой этой ночи, произнёс:
«Не за что».
Глава 2
Небо потихоньку затягивало. Сейчас ветра считай, что не было, но за утро он успел нагнать облаков. Солнце сквозь вспененную молочную простыню лезвиями своих лучей пыталось прорезаться к земле, но выходило пока не очень. Большинство попросту ломалось о белый, защищающий как будто бы поверхность щит, и лишь изредка самым острым, самым хитрым, самым настойчивым удавалось пробить себе путь. Утро было сонным, и день, вот-вот уже готовый сменить своего заспанного предшественника, как бы далёким эхом, всё ещё зевал.
Оглушающий стук в калитку разбудил этот вялый пейзаж. Вслед за стуком раздался хриплый женский крик:
– Та-а-а-ся! Та-а-а-а-ся! Ты дома?! Открывай! Та-а-ась!
– Да, иду, тёть Тань, иду, не молоти!
Из сто́ящей чуть поодаль дороги на отшибе избушки, выскочила девушка с огненно-красными волосами. Накинув на голову платок, она в одних тапочках и лёгком домашнем платьице ловко, точно кошка, проскакала меж засыпанных снегом кустов крыжовника прямо к закрытой калитке. Снимая замок и впуская пожилую даму, являющуюся причиной грохота, девушка возмущалась:
–Тёть Тань, ну чего в такую рань-то?! – глаза у Таси были ярко-зелёными, озорными, хоть и немного заспанными.
– Да какая рань? Тася! Уже двенадцать! А ты всё спишь! – деловая старушка ввалилась во двор и, причитая, направилась к крыльцу. – Уже и в церковь сходили все!
– Молитесь вы в церкви, тёть Тань. – пробежавшись по снегу и взбодрившись, возмущалась ей в спину девушка. Веснушки на её лбе издалека выглядели как морщины и смотрелись на её детском, в хорошем смысле слова, лице странно, как бы прибавляя ей лишних несколько лет. – А как чего, так ко мне бегом молотить в калитку!
– Так ведь Иван Степаныч, собака, таблетки прописал, а где их брать не прописал! Тася, мы же в глуши такой!
– Вы, тёть Тань, на фельдшера-то не наговаривайте! Он к нам в такую даль ездит, вот и вы за таблетками могли бы в город наведаться. Сашку попросите! Думаете, он вас не отвезёт, как сам туда поедет?! Или рецепт ему свой дайте! Как будто кто-то там в аптеке будет что проверять! Скажет, что внук ваш, делов-то!
– Ну не злись, доченька, – взмолилась старушка, – после твоих наложений у меня всё как рукой снимает! Меня ж ещё твоя мама лечила! А бабка твоя мою мать… Ну? Я тебе вот варенья принесла.
Тася вздохнула. Обогнав старушку, ждущую её у крыльца, она поднялась на порог по покосившейся от тяжести лет лестнице и, отворив входную дверь, произнесла:
– Ладно, проходите.
Отряхнувшись от снега и небрежно скинув пальто на пыльную лавку в прихожей, тётя Таня направилась в горницу и, причитая о том, какой в доме дубак, начала топить облупившуюся печку, на которой ожерельем висели веники сухих трав.
Убранство было небогатым: у окна стоял стол с восседающим на нём старым грязным самоваром, которым по виду явно не пользовались уже лет сорок, а к столу с двух сторон были придвинуты скамьи, когда-то красивые, резные, но, конечно, уже не сейчас. Из другого конца комнаты на них с недоумением и грустью смотрели пара высоких, некогда книжных, шкафа-близнеца, теперь выполняющих роль подставок для сковородок, ступок, ножей и прочей кухонной утвари. На стенах, вместо икон, как и на печи, были развешаны сухие травы, а в промежутках, где их не было, были прибиты старые пыльные полки, на которых нашли своё последнее пристанище какие-то блокноты да книги с нечитаемыми корешками. К печи сбоку, будто бы даже в цвет, было прилажено покосившееся трюмо с треснувшим у нижнего угла зеркалом, на котором красовалась древняя электроплитка с двумя конфорками, к которой Тася первым делом и направилась, чтобы поставить чайник. После этого она подошла к обрюзглому раскладному креслу болотно-грязного цвета, навеки прикрученному к удручающего вида комоду, чтобы разложить его.
Вообще-то, рядом с данным креслом располагался вход в спальню, завешанный сейчас пологом от комаров. Дыр, правда, в этом пологе было предостаточно, так что летом ни от кого он ни защищал, но Тася так привыкла к этой старой марле, что менять его ни на что не хотела.
Закончив корячиться с погнутым раздвижным механизмом, девушка смахнула со лба пот и пригласила старушку прилечь на ненадёжное с виду лежбище, после чего достала с одной из полок пучок трав, ступку, какой-то порошок и зажигалку, и пристроилась на полу в ногах у улёгшейся, не без мата, и засучившей брюки, тёти Тани.
Ноги у старушки были опухшие, в синяках, и Тася, аккуратно, с дочерней жалостью погладив их, приступила к своему ритуалу: она зажгла пучок травы и, быстро прочитав над ним нечто неразборчивое, положила его в ступку. Туда же ведьма засыпала странного вида порошок и, не прекращая своего заклинания, быстрыми движениями размолола содержимое ступки в пыль. Получившуюся тлеющую смесь, она высыпала себе в ладони и, с силой растерев её, приложила руки к ногам своей пациентки. Закрыв глаза, она сидела на коленках, опустив голову набок, и растирала старушке ноги, продолжая тихо бормотать себе под нос.
– Тася! Ну как рукой сняло боль! Фея, ты моя лесная!
Довольная тётя Таня с улыбкой на лице хлопотала у стола, будто двадцатилетняя, делая бутерброды с колбасой и сыром, которые она нашла у дальней стенки ведьминского холодильника, и с вареньем, принесённым ею в качестве платы за работу. Горячий чай дожидался на столе. Пока проходило лечение, на улице зарядил снегопад, и в кухне сейчас было по-настоящему уютно. Жар, расплывающийся по помещению от раскалённой дровяной печи, оплетал своих гостей, ложась на плечи, словно мягкий махровый плед.