Иеромонах Прокопий (Пащенко) – Родители. Дети. Воспитание (страница 23)
Когда ребенок выйдет в большую жизнь, главное – чтобы он не унес в памяти образ мамы с перекошенным от гнева лицом. Пройдут годы и ребенок, став взрослым, начнет разбираться в жизни, в людях. Он многое поймет. Может, в то время мамы уже не будет в живых, но образ мамы, ласковой и кроткой, останется в его памяти. Этот образ притянет к себе воспоминания, связанные с процессом воспитания. Он, если так можно выразиться, «перепрограммирует» воспоминания негативного характера, связанные с обидами и конфликтами.
Будучи ребенком, он, например, довольно бесчеловечно может попрекать маму в связи с тем, что она мало зарабатывает и потому мало выделяет средств на его утехи. Но с годами эти воспоминания могут быть восприняты иначе. До сознания человека дойдет та мысль, что мама делала для него все, отдавала ему саму себя, а он был неблагодарным, – и вот мама даже на эту неблагодарность реагировала без гнева.
О том, как мгновенно может изменить характер восприятия всех прежде полученных впечатлений наглядно показано в уже упомянутом ранее повествовании «Доброе слово» из книги «Отец Арсений». Повествование ведется от ласковой девушки Любы, к которой люди тянулись и которую воспринимали как луч света в свой жизни. А ведь было время, что Люба была скандально ведущей себя девочкой. После смерти ее мамы, папа взял в супруги другую женщину. И эту женщину Люба возненавидели. Она вредила ей, как только могла. Она рвала иконочки, которые та повесила на стене (мачеха была верующей женщиной), она специально стала учиться хуже (ей хотелось, чтобы отец обвинил мачеху в том, что с ее приходом в дом дочка стала учиться хуже).
Но все нападки Любы встречали не ответную агрессию, а постоянство в доброжелательности. На определенном этапе Люба поняла, что больше не может так вести себя с мачехой. Они подружились.
Мачеха сумела сохранить лицо. Через годы Любочка пронесла светлый образ своей мачехи и в соответствии с ним начала выстраивать свою жизнь.
О значении образа, который ребенок может вынести из детства в свою взрослую жизнь, Достоевский рассказывал в конце своего романа «Братья Карамазовы». В романе достаточно много описано интересных подробностей в отношении того, как Алеша строил свое общение с ребятами, которые, в том числе, дрались, кидались камнями.
Отдельной сюжетной линией представлена динамика общения Алеши с Колей Красоткиным, мальчиком, которого можно назвать вожаком, атаманом, заводилой. Коля был способен на эксцентричные выходки, мог запросто смутить учителя, был из тех, кому «палец в рот не клади». Но Алеша нашел подход и к нему: любовь, не переходящая, однако, в панибратство (эта сюжетная линия в образах и ситуациях описывает то, что священномученик Фаддей Успенский описывал в своих «Записках по дидактике» кратко и в виде формулировок).
В ответ на человеческое отношение к нему мальчик, который был способен в резкой манере и, что называется, не церемонясь, ответить взрослому, раскрылся. Характер его отклика на общение с Алешей заметен в таких его словах: «О, как я вас люблю, – говорил он Алеше, – и ценю в эту минуту… Потому что и вы точно я!», «О, мы сойдемся, Карамазов. Знаете, меня всего более восхищает, что вы со мной совершенно как с ровней. А мы не ровня, нет, не ровня, вы выше!». Коля повторял себе целый месяц, что он либо сойдется с Алешей, либо расстанется с ним врагами. Но даже тогда, когда он повторял себе эти слова, он, по собственному признанию, уже любил Алешу и мечтал об общении с ним, искал с ним встречи и стремился к нему (многие из их диалогов представлены в главе «Раннее развитие»).
В итоге Алеша подружился не только с Колей, но и со всеми мальчиками. И мальчики вместе с Алешой собрались, чтобы проводить в последний путь своего друга Илюшечку.
И вот у камня, который Илюшечка отметил, когда был жив, Алеша призвал мальчиков помнить, как они все вместе «хоронили бедного мальчика», в которого бросали камни (Алеша не бросал), а «потом так все его полюбили». Он призывал помнить Илюшечку всю жизнь, и хотя бы мальчики достигли бы потом почестей или бы впали в великое несчастье, – пусть они никогда не забывают, как им было хорошо у камня, всем сообща, «соединенным таким хорошим и добрым чувством», которое их сделало на время любви к бедному мальчику, может быть, лучшими, чем они были на самом деле.
«Знайте же, – говорил Алеша, – что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение».
Может, потом мальчики станут злыми и не в силах будут устоять перед дурным поступком. Может, они будут смеяться над слезами человеческими, может, они будут злобно издеваться над людьми. А все-таки, как они ни будут злы, но как вспомнят, как они хоронили Илюшу, как его любили в его последние дни, как на его похоронах дружно говорили у камня, то самый жестокий и самый насмешливый человек, если таковыми мальчики и сделаются, не посмеет внутри себя посмеяться над тем, как он был добр и хорош в ту минуту.
«Мало того, – еще сказал Алеша, – может быть, именно это воспоминание одно его от великого зла удержит, и он одумается и скажет: "Да, я был тогда добр, смел и честен". Пусть усмехнется про себя, это ничего, человек часто смеется над добрым и хорошим; это лишь от легкомыслия; но уверяю вас, господа, что как усмехнется, так тотчас же в сердце скажет: "Нет, это я дурно сделал, что усмехнулся, потому что над этим нельзя смеяться!"»[47].
О том, насколько это немало – снабдить ребенка еще в детстве «прекрасным, святым воспоминанием», можно понять, исходя из следующих двух примеров.
Один человек, прошедший Вторую мировую войну рассказывал, что в самые тяжкие минуты его всегда поддерживало воспоминание, вынесенное им из детства. Каким-то чудным образом он помнил себя еще, будучи лежащим в люльке. Люлька висела на веревках, ее тихонько раскачивали сестры и пели. И это ощущение безопасности и любви, которое охватывало его тогда, будучи воскрешаемо в памяти, противопоставлялось визуальным и психологическим ужасам войны.
В каком-то смысле можно сказать, что воспоминание приводило в движение особую доминанту, а та, в свою очередь, реструктурировала восприятие таким образом, что внешняя реальность начинала восприниматься сквозь призму «прекрасного, святого воспоминания». Внешние впечатления, воспринятые сквозь призму не страха и паники, а – сквозь призму «конструктивного» состояния нервной системы, отчасти теряли свое травматическое жало.
Второй пример. Евфросиния Керсновская в своем автобиографическом романе «Сколько стоит человек» рассказывает, как в годы тотальных репрессий она была подвергнута прессингу следственных органов (с последующим заключением и отправкой в концентрационный лагерь). Вынуждая ее подписать нужный для обвинительного приговора документ, следователь изматывал ее тем, что заставлял в кабинете, вытянувшись, стоять. Тело при таком неестественном положении начинало вести себя болезненно, восстановиться после пытки не получалось, так как в камере отдохнуть и отоспаться не давали. Керсновская ощущала себя близкой к тому, чтобы сдаться.
И в этот роковой момент, когда она уже была готова подписать нужную для следствия бумагу, из репродуктора, находившегося в кабинете следователя, послышалась музыка, которую когда-то давно Ефросиния слышала в родительском доме. Музыка, если можно так сказать, привела в движение сформированную в родительском доме доминанту. Бодрая доминанта мощно реорганизовала состояние нервной системы Евфросинии, она воспрянула духом и отказалась подписывать фиктивный документ.
Под влиянием музыки ожила картина родного дома, и ей показалось, что она снова там. «Родимый домик на опушке леса – скромная, уютная обстановка и то чувство беззаботного спокойствия, которое можно испытать только в своем доме, только в кругу любимой, дружной семьи, которая казалась мне самой надежной защитой против зла». И хотя она была не дома, а в кабинете следователя НКВД, душой и телом она ощущала счастье и всепобеждающую красоту. Образы, возникшие под влиянием музыки, стали тем порывом ветра, который развеял гипноз, влекущий ее в пропасть. К ней вернулись спокойствие и уверенность. «Не жизнь полураздавленного червяка, готового ценой унижения цепляться за жизнь; а та жизнь, где звучит музыка, где сияет солнце и где все согрето любовью».