Иеромонах Евтихий – Свет в окнах (страница 5)

«И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...»

Его долг перед сыном казался непомерным. И он не может «оставить» его сам себе. Сергей вдруг понял простую и страшную вещь: он, возможно, впервые в жизни оказался в ситуации, которую не может «продавить» силой. В этом случае его напор, умение «решать вопросы» — ничто. Все, что он может — это просить о помощи.

Он опустил голову. По обветренному, продубленному ветрами лицу потекли слезы, смешиваясь с каплями растаявшего снега. Он не замечал их. Губы сами зашептали — хрипло, прерывисто, коряво:

— Господи... если Ты есть... если слышишь... помоги. Я не знаю, как... но я все исправлю... Только спаси моего сына...

Это не была молитва из Молитвослова. Но это был крик души, вырвавшийся из самой глубины. И в этот момент что-то в нем переломилось. Он признал свое поражение и слабость. Признал свою вину. И с этой минуты он уже не был прежним Сергеем.

После службы, когда храм опустел, иеромонах Евстахий, выходя последним из алтаря, заметил одинокую фигуру у Распятия. Мужчина лет пятидесяти, кряжистый, с коротким ершиком седых волос, стоял, опустив плечи. В больших мозолистых руках он мял мокрую кепку. Отец Евстахий, спокойный, немногословный священник с внимательным взглядом, подошел не сразу — дал человеку время помолиться.

— Мы скоро закрываем храм, — сказал он негромко. — Приходите на вечернюю службу.

Сергей поднял тяжелый взгляд. И вдруг заговорил — глухо, отрывисто, словно выдавливая из себя каждое слово. Рассказал все: о сыне, о разводе, о своем бессилии.

Отец Евстахий слушал, не перебивая. Потом, помолчав, произнес:

— Вы сделали самое главное. Перестали надеяться только на себя. Господь не случайно привел вас сюда. Молитва — это дверь. Вы начали ее открывать.

— Я не умею молиться, — хрипло ответил Сергей. — Я и слов-то молитв не знаю.

— А вы уже начали молиться, — мягко возразил священник. — Не слова важны, а сердце. Приходите. Будем молиться вместе. Постепенно научитесь. Но помните и другую важную вещь. Грех, — добавил он тихо, — словно камень, брошенный в воду. Круги расходятся далеко. Иногда они касаются и самых близких, особенно наших детей. По учению святых отцов, наши грехи отражаются на всем мире, не только на нас. На Суде Божием каждый понесет ответственность за свои личные грехи, но в этом мире мы терпим скорби как за свои грехи, так и наших близких, и далеких.

— Да, я много нагрешил, — горько вздохнул мужчина. — Особенно после развода. Да и когда вместе жили — мира не было, одна ругань. Но что же делать? Неужели ничего нельзя изменить?

— Покаяние все меняет, — мягко ответил священник. — «Покаяние — это не просто сожаление, а перемена ума и жизни». Начните с этого. Покаяние омывает от грехов. Следовательно, оно может, а часто и действительно избавляет и от их последствий.

Он протянул Сергею маленькую бумажную иконку Спасителя.

— Это вам. И запомните: «для истинного покаяния не нужны ни годы, ни месяцы, а мгновение решительного поворота от грешной жизни к жизни во Христе».

В больницу Сергей ехал, прижимая иконку в кармане к сердцу. Врач из реанимации нейрохирургического отделения вышел только через час и говорил сдержанно:

— Состояние стабилизировалось, отек мозга спадает, динамика положительная.

Еще он говорил о правильно подобранной терапии и надежде на выздоровление. Но Сергей верил: это не просто терапия. Это ответ на его первую, неумелую, но искреннюю молитву.

Он сидел в больничном коридоре на жестком стуле и смотрел на закрытую дверь реанимации. За этой дверью боролся за жизнь его сын. А он, Сергей, впервые за много лет просто ждал — без злобы, без раздражения, без желания все «продавить», ускорить. Он учился ждать и верить.

С того дня Сергей стал приходить в храм. Сначала — из страха: боялся, что если перестанет молиться, кризис вернется. Стоял на службах, не понимая многого: слова молитв были чужими, пение — незнакомым. Но сердце чувствовало: ему здесь нужно быть. Он вглядывался в лики икон, вслушивался в чтение Евангелия, и постепенно страх сменялся потребностью. Он уже не мог не приходить в храм.

Настал день первой исповеди. Сергей долго не решался, но отец Евстахий сам позвал его после вечерней службы, когда храм почти опустел. Сергей встал перед аналоем с крестом и Евангелием, опустил голову и молчал. Слова не шли.

— Расскажите все, как есть, — тихо сказал священник. — Господь знает ваше сердце.

И Сергей заговорил. Урывками, путано, повторяясь. О том, как бросил жену с маленьким сыном, оправдывая себя работой. Как годами отделывался от них деньгами, боясь душевной близости. Как кричал на Кирилла, когда тот просил помощи. Он перечислял грехи, словно грязь вытряхивал из уголков души. Отец Евстахий слушал, не перебивая, лишь иногда кивал.

Когда мужчина умолк, священник накрыл его голову епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. Сергей вышел из храма с ощущением, будто с плеч сняли многопудовый груз. Он не стал сразу идеальным. Продолжал водить фуру, иногда срывался на других водителей, мог резко ответить. Но теперь у него появился ориентир — Христос. Он начал замечать людей: старушку, которой помог донести сумки, парня на трассе, которому уступил дорогу. Учился прощать и просить прощения.

Через три недели Кирилла перевели в общую палату. Врачи разводили руками: динамика удивительная. А Сергей, стоя в больничном коридоре, крестился неумело и шептал: «Слава Тебе, Господи».

А потом был разговор с сыном. Первый настоящий за много лет. Кирилл лежал в палате, бледный, с заживающим шрамом на виске. Сергей сел на край кровати, долго молчал, теребя в руках край халата.

— Сынок... — голос его дрогнул. — Прости меня. За все. Я... я не был тебе хорошим отцом. Боялся. Деньгами откупался. А ты... ты чуть не погиб из-за меня.

Кирилл смотрел в потолок. Молчал. Пауза длилась мучительно долго.

— Я не держу зла, отец, — наконец сказал он тихо. — Просто... я все эти годы не знал тебя. Ты всегда был где-то далеко. Я уже привык.

— Теперь я хочу быть рядом, — Сергей сжал его руку. — Если позволишь.

Кирилл повернул голову, посмотрел на отца. В его глазах стояли слезы.

— Позволю. Только... не исчезай больше.

Они обнялись — неуклюже, по-мужски. Первый шаг к примирению был сделан.

Через месяц Кирилл, еще прихрамывая, впервые переступил порог храма. Он пришел сюда вместе с отцом и они встали у иконы Спасителя рядом. Отец Евстахий, глядя на них, тихо улыбнулся и подумал: «Мы ждем от Бога ответа на наши молитвы, иногда даже чуда. И Богу нетрудно это нам дать. Но прежде Он ждет от нас покаяния».

Пока горит лампочка

Лампочка выскользнула из огрубевших пальцев и с глухим хрустом разлетелась по линолеуму. Андрей стоял в дверях, не чувствуя, как сумка с инструментами медленно сползает с его массивного плеча.

На кухне горел дешевый плафон. Под ним, сгорбившись на старом табурете, сидел чужой старик в темно-сером пальто. Он неловко поднялся, держа в дрожащей руке чашку его покойного отца — той самой, с трещиной у дна. На столе — раскрытая пачка дешевых карамелек и коробка с лампочками.

Мать сказала усталым, почти чужим голосом:— Андрей это твой отец.

Эти тихо, с трудом произнесенные слова прозвучали для Андрея как гром с неба. Он молча развернулся в тесной прихожей и вышел, с силой хлопнув входной дверью так, что со стены слетела и повисла на одном шурупе старая вешалка.

Всю жизнь он создавал себя. Собирал по кускам, как проводку в старом щитке, — чтобы нигде не коротило и не искрило. В основе всего лежала одна, въевшаяся в память картина.

Когда ему было семь, в их дверь позвонили. Двое в милицейской форме оттеснили мать плечом и прошли в комнату. Один, с багровым лицом и тяжелым взглядом, глянул на мальчика и процедил: «Ну что, пацан, вырастешь таким же алкашом?»

Через месяц в школе кто-то написал мелом на его парте: «Крылов — сын зэка». Андрей тогда избил одноклассника так сильно, что мать потом стояла в кабинете директора с побелевшим лицом и повторяла, как заведенная: «Его отец умер. Вы слышите? Умер».

К сорока двум Андрей стал крепко сбитым мужчиной с вечно напряженным лицом, коротко остриженными темно-русыми волосами и тяжелым взглядом серых внимательных глаз. Говорил отрывисто, будто каждое слово приходилось вытаскивать силой. Даже дочь звонила ему редко — знала: разговор закончится либо раздражением, либо неловким молчанием. Он был электриком в торговом центре. В разводе, с бывшей женой почти не общался. Одевался всегда практично: темные джинсы, свитер грубой вязки или старая куртка с логотипом торгового центра на спине.

Обида на отца была не просто болью — она стала фундаментом его жизни. Именно на него Андрей привык списывать все: свою резкость, неумение прощать, одиночество.

В ту ночь он впервые за много лет напился. Сидел на своей кухне, сжимая фужер, а перед глазами стояла дрожащая рука старика. Почему она дрожала? От страха? От старости? И почему у него были такие же тяжелые, натруженные пальцы, как у самого Андрея?

На следующий день он ворвался к матери и, не снимая ботинок, с порога стал кричать:— Какого ляда, мам?! Ты мне всю жизнь врала! Ты сказала, что он бросил нас! Сбежал к бабе, спился и умер!

Валентина Сергеевна не отступила. Она выпрямилась, и в ее покрасневших глазах блеснула старая, почти забытая сталь. Высокая, сухая, с коротко стриженными крашеными каштановыми волосами, у корней которых упрямо пробивалась седина, она стояла посреди кухни в своем неизменном темно-синем домашнем халате, застегнутом до самого горла. Тонкие губы сжаты в нитку, на высоких скулах выступил лихорадочный румянец. Ее большие, когда-то красивые руки, привыкшие за жизнь ставить уколы и менять повязки, судорожно теребили край кухонного полотенца.