Иеромонах Евтихий – Свет в окнах (страница 6)

— А что мне было тебе сказать?! Что твой отец сидит за убийство? Ты был маленький! Ты ночами задыхался от страха! Я тебя спасала!

Она почти рухнула на стул, тяжело, по-стариковски.— Я хотела, чтобы ты жил нормально! Без этого позора!

Потом, глядя куда-то мимо сына, добавила тише:— Когда он вернулся, сильно пил тогда. Стоял под окнами, кричал, требовал увидеть тебя. А потом потом он сам этого стыдился. Бросил пить — после инфаркта. Но я уже не могла по-другому.

Она устало потерла лоб.

— Ты не видел его тогда, Андрей. После зоны, после запоев Я сама его боялась. И себя боялась. Думала — подпущу снова, и все опять развалится.

Она встала, выдвинула ящик старого комода и достала оттуда коробку из-под обуви, перетянутую канцелярской резинкой. Внутри лежали пожелтевшие конверты.— Вот. Он тебе из колонии писал. Каждый месяц. Может, теперь поймешь Может, тогда и меня простишь.

Андрей, сам не зная зачем, выхватил у нее из рук коробку.

— Вы оба мне врали, — сказал он глухо и вышел вон, хлопнув дверью.

Гнев прошел, но появилась какая-то досада. Дома бросил коробку на верхнюю полку шкафа, даже не открыв. Хотел, чтобы все оставалось по-прежнему. Но по-прежнему уже не получалось.

Через день Андрей снова приехал к матери — проверить проводку в коридоре, которую сам же и оборвал, хлопнув дверью. Еще с лестничной клетки услышал металлический скрежет. На кухне, стоя на коленях, его отец — худой, сутулый, седой старик с выцветшими голубыми глазами — менял прокладку под раковиной. Большие рабочие руки ловко орудовали разводным ключом.

— Я уже все, Андрюш, я ухожу, — пробормотал он.

Андрей ничего не сказал. Но его передернуло от этого «Андрюш» и от того, как ловко старик разобрался с раковиной — по-хозяйски, словно имел на это право.

Через неделю он застал его снова. Виктор Павлович сидел в прихожей и прикручивал новый звонок — мать жаловалась на сердце от треска старого. Потом он подклеивал ножку табурета, которая шаталась уже лет десять. Делал это медленно, бережно, придерживая деревяшку коленом.

И тут Андрей сорвался:— Ты двадцать лет где был?! Чего ты теперь ходишь, как хозяин? Лампочки он меняет, звонки вешает Думаешь, откупиться?

Старик замер. Распрямился медленно, держась за поясницу. Посмотрел на сына, и в выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на давнюю, застарелую боль.— А тебя ко мне пускали? — спросил он тихо. — Я три раза приезжал после освобождения. Под окнами стоял. Я тебе письма писал. Ты хоть одно прочитал?

Виктора Павловича вдруг согнуло пополам от кашля — сухого, надсадного. Он схватился за край стола. На тыльной стороне ладони остался темный след. Это была кровь. Андрей растерянно смотрел на темное пятно. Раздражение ушло, оставив место недоумению.

Правда открылась ему неожиданно. В местной аптеке, куда он зашел за таблетками для матери, перед ним стоял сухонький дедок с тяжелой тростью. Андрей машинально положил рецепт на стойку, и тут старик, бросив взгляд на фамилию, вдруг оживился:— Крылов? Виктора, что ли, сын?Это был бывший участковый.— Отец-то твой не был бандитом. Дураком был — да, — он тяжело вздохнул, — но не подлецом.

Старик разговорился неожиданно легко — видно было, что прошлое давно стало для него важнее настоящего. Он рассказал все: как пьяная компания приставала к беременной женщине возле ДК, как Виктор, молодой сварщик, заступился, как один из хулиганов достал нож. В драке тот неудачно упал — виском на бетонный бордюр. Смерть и срок.— Он на суде даже оправдываться толком не стал. Все твердил: «Лишь бы мальчишку моего не трогали».

Андрей вышел на крыльцо и закурил дрожащими руками. Он не сразу осознал услышанное и стоял в полном замешательстве

Тот ноябрьский вечер выдался промозглым и ветреным. С темного, низко нависшего неба сеял мелкий ледяной дождь, стуча по голым черным веткам тополей и стекая в лужицы в выбоинах асфальта. Андрей с лекарствами к матери. У самых дверей, в желтом дрожащем пятне фонаря, он увидел отца.

Виктор Павлович стоял, прижимая к груди пакет. Увидел сына, дернулся навстречу — и вдруг закашлялся. Страшно, надсадно, всем телом. Пакет выскользнул из ослабевших пальцев и упал на мокрый асфальт.

По асфальту раскатились мандарины — ярко-оранжевые шары на черной дороге. За ними выпали таблетки и несколько новеньких лампочек, которые чудом не разбились.

Виктор Павлович начал медленно оседать на колени.

Андрей бросил сумку. Подхватил отца под мышки. И первое, что его поразило — легкость. Тот, кого он всю жизнь представлял огромным и давящим, весил как ребенок. Сквозь мокрую рубашку Андрей чувствовал дрожащие, выступающие ребра, частое, сбивчивое дыхание.

Старик вцепился в рукав его куртки с неожиданной, отчаянной силой и прохрипел:— Андрюх ты только мать не ругай Она не со зла

Это «Андрюх» — хриплое, беспомощное, почти детское — ударило сильнее, чем любой крик.

— Скорая! — рявкнул Андрей в темноту двора. — Вызовите кто-нибудь скорую!

Но никто не отозвался. Он опустил отца на скамейку, придерживая его за плечи, и дрожащими руками набрал 112.

В больнице лечащий врач, усталая женщина с темными кругами под глазами, сказала прямо:— У вашего отца рак легких. Четвертая стадия. Попробуем химию. Но вы должны понимать процесс уже зашел слишком далеко.

Андрей стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и чувствовал, как внутри все немеет. Он машинально отметил трещину на потолке и, как профессионал, то, что одна лампочка в плафоне перегорела.

Когда он вошел в палату, Виктор Павлович лежал под серым казенным одеялом, еще более худой и бледный, чем вчера. Андрей сел на скрипучий стул рядом с кроватью.

Первым заговорил отец:— Ты это не вини себя. Я давно уже знал. Просто не хотел вас тревожить. Андрюш тут такое дело Сходим в храм? Где тебя крестили. Я после химии оклемаюсь немного, и сходим. А?

В его выцветших глазах мелькнула надежда — робкая, почти детская. Видно, что с этим храмом у него были связаны какие-то важные воспоминания.

— Сходим, — сказал Андрей коротко, и горький ком подкатил к горлу. — Ты только поправляйся давай

Через две недели, после первого курса химиотерапии, они сели в автобус и поехали на окраину города — туда, где возле старого кладбища стоял маленький храм.

На литургии было немноголюдно. Пахло ладаном и воском. Отец стоял, тяжело дыша. Андрей был рядом, у колонны, и не знал, куда деть руки. Он не молился. Просто смотрел, как старушки в темных платках подают записки, как дрожит огонь в лампадке у иконы Спасителя.

После Евангелия священник вышел на амвон и в проповеди напомнил слова Спасителя: «И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши».

Андрей опустил глаза. Простить — оказалось труднее, чем он думал. Даже теперь внутри еще жило прежнее: обида, стыд, злость на мать, на себя, на этого умирающего старика. Но впервые за много лет он почувствовал не ненависть, а жалость.

Дома, после литургии, Андрей достал из шкафа коробку. Потрясенный, Андрей перечитывал письма отца. Там не было жалоб — только беспокойство о нем и о матери. В одном отец писал: «Я не прошу тебя меня прощать. Я прошу только, чтобы ты вырос хорошим человеком».

А потом была та ночь в палате. Виктор Павлович лежал, белый, как простыня, и дышал тяжело, с присвистом. Андрей сидел рядом на скрипучем больничном стуле. Старик вдруг с трудом разлепил веки и прошептал, глядя в потолок:

— Прости меня, сынок что жизни тебе нормальной не дал.

Андрей не ответил, только сжал холодную руку отца. Он плакал молча, по-мужски, пряча лицо в тень. И почувствовал, как слабые пальцы старика отвечают ему почти неуловимым пожатием.

Под утро его дыхание стало реже и тише. Виктор Павлович уже не открывал глаз, только все пытался нащупать рукой ладонь сына. Андрей сидел рядом до самого конца.

Когда за окном начал сереть рассвет, отец тихо выдохнул — и больше не вдохнул.

После похорон, скромных и тихих, они стояли рядом с отцом Алексием, немолодым священником с хрипловатым голосом, у покосившейся ограды. Андрей, сам не понимая зачем, поделился с ним своей историей. Священник долго молчал, глядя на свежий холм земли, а потом сказал:

— Знаешь, Андрей, самое страшное — не когда человек умер, а когда ты его в своем сердце похоронил. Ты тридцать лет в душе жил со своей обидой. А обида — она ведь всегда глухая. Ей чужих слов не слышно. Так и ты был глух и слеп. Господь же открывает правду только тогда, когда человек уже способен ее принять.

На следующий день Андрей поехал к матери. Валентина Сергеевна совсем сдала. Сидела на кухне, ссутулившись, и бесцельно перебирала рукой дешевые карамельки. В коридоре снова перегорела лампочка.

Андрей молча принес табурет, вкрутил новую, поправил старый патрон, осторожно придерживая плафон. Мать, наблюдая за ним, сказала негромко:— Ты очень похож на него

Лампочка мигнула и загорелась, залив тесную прихожую мягким желтым светом. Андрей посмотрел на нее и впервые за много лет ответил без злости:— Я знаю, мам.

Он слез с табурета, достал из кармана телефон и набрал дочери. Гудки шли долго. Он уже почти сдался, когда в трубке раздалось сонное, недовольное:— Пап, ты чего? Я еще сплю!

— Ничего, Лиз, — сказал он севшим голосом. — Я просто так. Извини. Я позже наберу.