Иэн Бэнкс – Транзиция (страница 38)
– Мы уже выяснили, что вызвал! И я не стал его выполнять!
– Допустим. Хотите добавить что-нибудь еще?
– Я хочу знать, перед кем вы отчитываетесь. Кто у вас главный. И где я нахожусь.
Пауза.
– Предварительную часть расследования на этом, пожалуй, закончим.
Я уловил вопросительные нотки. Похоже, дознаватель обращался не ко мне, а к кому-то рядом. Другой мужчина – судя по голосу, моложе – вполголоса ответил. Мой дознаватель тихо возразил:
– Нет, я бы назвал этот уровень стресса нулевым.
Молодой человек опять вставил пару слов, и его собеседник, с расстановкой и назидательно, как учитель – ученику, сказал:
– И да, и нет. Абсолютный, исходя из возможностей конкретного человека, а люди бывают разные. Так что остановимся на нулевом. Пусть будет пространство для маневра.
Меня прошиб пот. Старший из мужчин прокашлялся.
– Ну что ж…
Позади скрипнул стул, и я почувствовал, как дознаватель подходит ко мне. Мое сердце, и без того стучавшее как бешеное, понеслось галопом. На бетонном полу заплясали тени. Я ощутил запах стоящего за спиной. Услышал резкий вспарывающий звук, с каким разматывают плотную клейкую ленту. Наклонившись, мужчина залепил мне глаза непрозрачным скотчем, для надежности скрепив концы у меня на затылке. Все погрузилось во тьму. Я дышал часто, прерывисто, сердце отчаянно колотилось.
Мужчина отодрал еще один кусок скотча и заклеил мне рот, вновь обмотав концы вокруг моей головы. Теперь я мог дышать только носом. Я попробовал себя успокоить, делая медленные, глубокие вдохи.
Представь, что можешь транзитировать отсюда, подумал я. Представь, что силой мысли можешь отправить себя куда угодно.
А главное – представь, что не станешь очередным жалким, беспомощным беднягой, обреченным на мучения, подобно всем жалким, беспомощным беднягам, которых на протяжении сотен веков истязали в бесконечном множестве миров. Представь, что, в отличие от этих несчастных, у тебя есть выход, есть выбор, есть надежда.
Я снова услышал звук, с каким отматывают и отрывают клейкую ленту – на этот раз короткий, маленький кусочек.
Я ощутил, как дознаватель нагнулся надо мной; его одетый торс прижался к моей голой спине и вспотевшему затылку. Последнее, что я уловил, – запах антисептика от его ладони. Внезапно он схватил меня двумя пальцами за нос, наскоро промокнул мою кожу бумажной салфеткой и залепил мне ноздри скотчем, хорошенько прижав.
Больше я дышать не мог.
Голова. У него раскалывается голова.
Несколько секунд он не может сообразить, где верх, а где низ. Впрочем, поначалу он вообще не понимает, что такое «верх» и «низ».
Тяжесть. В одной стороне тела есть, в другой – нет. Это кое о чем ему напоминает, и его охватывает страх.
Он лежит на левом боку. Голова на полу, руки висят плетьми, почти весь вес тела приходится на левый бок и левую ногу. Правая нога коленом упирается в левую, правая ступня – на полу рядом с левой.
Он решает, что пора подниматься. Поскорее вставать. Люди, которые его пытали и, возможно, продолжат начатое, могут быть здесь, могут вот-вот его схватить. Он не помнит, зачем им нужен.
Вдруг его настигает своего рода потрясение: он не знает, кто он такой!
Он – человек, личность, мужчина. Лежит на холодном – деревянном? – полу. Вокруг темно, темно под закрытыми веками. Он приказывает себе открыть глаза, и веки будто бы с неохотой повинуются.
По-прежнему темно.
Впрочем, что-то слабо брезжит. Бледно-серый свет вдалеке. Падает с одной стороны и наискось, полосами ложится на пол.
Еле-еле дует ветерок. Я ощущаю его кожей. Очевидно, я раздет.
Я поворачиваюсь, шевелю руками и ногами. Я это он. Он это я. Я – человек, который недавно очнулся, хотя по-прежнему не понимаю, кто мы с ним такие. Осознаю свое «я» и все равно растерян. Теперь я уверен, что я – это я, просто имени своего не знаю. То же самое могу сказать о своем прошлом, о воспоминаниях, однако сейчас это не суть важно.
Скоро они вернутся. Придут, когда сочтут необходимым, когда пробьет час.
Если сила тяжести придавливает к полу, значит, чтобы встать, нужно применить усилие вдвое больше.
Упираюсь локтем и приподнимаюсь. Дрожа и тяжело дыша. Вдохи быстрые, судорожные. Сердце колотится, накатывает чувство паники, пробивает озноб.
Затем ощущение проходит. Я заставляю себя дышать медленнее, глубже. Рука, на которую я опираюсь, все еще трясется. Пол на ощупь прохладный – вероятно, из дерева. С дальнего конца продолговатого зала льется сероватый свет.
Я двигаю головой влево-вправо, затем вверх-вниз. Встряхиваюсь. Больно, зато помогает. Вокруг ни одной зеркальной поверхности, так что отражения мне не увидеть. Языки – севернокитайский, английский, хиндустани, испанский, арабский, русский и французский. Я знаю, что владею этими языками, хотя сейчас вряд ли смогу выдавить даже слово. У меня никогда еще не было такой тяжелой, сбивающей с толку транзиции, даже во время обучения.
Потихоньку светлеет. Серые полосы на полу серебрятся, затем становятся золотыми. Я кашляю. Снова боль.
Какое огромное помещение…
И тут я понимаю, что уже бывал здесь. Достаточно присмотреться, хотя и амбр этого места мне знаком. Я знаю этот зал, это пространство. Чувствую, что знал его с самого начала. Именно поэтому я здесь.
Чувствую, и все тут.
Бальный зал.
Дворец.
Внезапно меня захлестывают чувства, словно пустые трубы внутри моего тела наполняются пенистой влагой.
Я вижу дворец в Венеции – уникальном городе во множестве миров. Вспоминаю огромный бальный зал, географическую карту и продуманный флирт, затем – внезапную, мерзкую вспышку насилия, а после – стул, допрос и одну конкретную Мадам.
Я в Палаццо Кирецциа на берегу Гранд-канала! Это тот самый бальный зал, только тихий и пустынный в межсезонье (или заброшенный спустя многие годы, века, тысячелетия). Я прибыл сюда оттуда, где меня собирались подвергнуть пыткам.
Собирались ли? Я уверен?
Это последнее, что я помню. Я все еще чувствую запах антисептика…
Меня вновь пробивает дрожь. Я осматриваюсь. Огромный прямоугольный зал. С высокого потолка свисают три исполинских объекта, похожих на перевернутые капли и накрытых серой тканью, – закутанные призраки люстр. Виднеется кое-какая мебель, тоже в пыльных чехлах.
Теперь я ощущаю сквозняк всем телом. Ведь я не одет. Прикасаюсь к носу и губам, гляжу на голые запястья. Я свободен.
Языком я провожу там, где должна быть дыра в десне, и вдруг нащупываю неповрежденный зуб. Поддеваю ногтем откидную крышечку. Пусто.
Внутри ничего, но зуб-то на месте. Как будто его вообще не вырывали. Выходит, со мной перенеслось не только чувство собственного «я».
Что же произошло? Я вскидываю голову и медленно, со стоном поднимаюсь. Сперва встаю на четвереньки, а затем выпрямляюсь в полный рост, балансируя и пошатываясь.
Этого не может быть! Наверное, я по-прежнему сижу на том стуле и задыхаюсь. Это галлюцинация, иллюзия, самообман из-за нехватки кислорода, ведь рот и нос мне залепили скотчем. Это попросту нереально!
Я ковыляю к ближайшему высокому окну, где, провозившись какое-то время, понимаю, как открыть ставни. Я с силой их толкаю, почти выламываю, и выглядываю в щель.
Меня приветствует утренний Гранд-канал, серый и невозмутимый под летним небом. Вот плывет, рассекая волны, водное такси; в противоположном направлении движется рабочее судно, груженное пакетами с мусором, едва успевая разминуться с вапоретто, курсирующим между берегами; навигационные огни речного трамвайчика масляно сверкают в рассветном сумраке, виднеется пара-тройка сонных пассажиров.
Я кусаю себя за костяшки пальцев, пока не вскрикиваю от боли – однако не просыпаюсь. Баюкая укушенную руку, гляжу на город, где не должен находиться.
И все-таки нахожусь.
На дамочке была вуаль. Не мусульманская вроде бурки, а старомодная, из черного в крапинку тюля, пришпиленная к микроскопической шляпке. Шляпку эту как будто для галочки нахлобучили, лишь бы что-то придерживало вуаль. Кабинет, такой же просторный, как приемная, был обшит помпезного вида деревянными панелями с металлическими вставками, возможно, серебряными. Ничего подобного мне еще ни разу не встречалось. Дамочка сидела за большим столом. Когда я зашел, экран ее компьютера каким-то образом сложился и убрался в столешницу. Женщина встала, поздоровалась, но руку не протянула.
Она указала мне на кресло напротив себя. Ее странноватый костюм, похожий на обмотку из черных бинтов, выглядел, на удивление, стильно, особенно в комплекте с вуалью, хотя смотрелся бы логичнее где-нибудь на подиуме, а не здесь, на бывшем складе посреди одного из самых токсичных мест на планете. Я задумался, не защищает ли этот прикид от радиации. Вряд ли, но вдруг?
– Вас зовут Эдриан?
– Да. Эдриан Каббиш. Очень приятно.
– А я – миссис Малверхилл. Рада нашему знакомству, Эдриан.
Очередной необычный акцент. Я предположил, что она из местных – из Украины, России, Восточной Европы или вроде того. Хотя и Америка давала о себе знать. Мы оба сели в кресла.
Дамочка открыла было рот, но я ее опередил:
– Итак, миссис Малверхилл, я надеюсь, что вы объясните, зачем я вам понадобился. Пока все это смахивает на пустую трату времени, а свое время, признаюсь, я очень ценю. К тому же мне не по нутру, что меня притащили именно сюда. Как называют это место? Зона? О таком ведь нужно предупреждать, понимаете? Ну, то есть технически я тут, конечно, по доброй воле, никто меня в самолет не заталкивал. Но если б кто сказал мне, куда мы направляемся, я бы, может, не полетел. Так что с точки зрения закона вы ходите по тонкому льду. Сразу предупреждаю: если в ближайшие годы у меня проклюнется вторая голова, мои адвокаты вас найдут.