Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 25)

«Бьен, ты же знаешь, что это невозможно. У Эль Хефе нет времени на отдых. У него много работы. – Хоакин цитирует один из постулатов режима, который он сам сформулировал для Эль Хефе: – Mis mejores amigos son los hombres de trabajo[286]. Мужчины, которые работают, и женщины, которые повинуются», – с усмешкой добавляет Хоакин.

Через несколько дней я уже на борту парохода, направляющегося во Францию. В Гавре меня встречает посол, который и наносит удар. За время, пока я была в пути, конгресс принял закон, согласно которому брак считается недействительным, если по прошествии пяти лет в нем не появилось детей. Разумеется, это возможно только потому, что наш брак гражданский. Первый брак Эль Хефе, заключенный в церкви, может аннулировать – и через несколько лет аннулирует – только папа римский.

По дороге в отель я падаю в обморок в машине посла.

Филомена вытирает слезы, стекающие по щекам Бьенвениды. Старики в кампо утверждают, что второго ноября камни плачут на полях смерти, где много лет назад гаитян порубили, как тростник. Но День мертвых наступил и прошел.

– Ya, ya, донья Бьенвенида, – успокаивающе произносит Филомена. Ей следовало бы избавить бедную женщину от проживания заново этих печальных воспоминаний. Но Филомене хочется дослушать ее рассказ до конца. Своего рода экзорцизм, и не только для Бьенвениды, но и для Филомены.

– Меня принимают в Доме безмятежности, женском монастыре в предместье Парижа, который также служит временным пристанищем для незамужних беременных женщин и девушек. Добрая пожилая монахиня, sœur[287] Одетта, выхаживает меня, убеждая принять то, что невозможно изменить.

«Но я все делала правильно, – говорю я в свое оправдание, как будто sœur Одетте под силу изменить мое положение. – Я дарила ему всю свою любовь. Как он может этого не понимать?»

«Нам никогда не понятны пути Господни», – вздыхает пожилая монахиня, выдавая, что всю жизнь пребывала в замешательстве. Завеса наивности медленно и мучительно спадает и с моих глаз.

Sœur Одетта вытирает мне слезы, и ее рука задерживается, поглаживая мои щеки, а в глазах застывает вопрос. «Чего я не понимаю, так это что такая хорошая женщина, как вы…» – сестра Одетта умолкает, но я про себя завершаю ее мысль: «Что я нашла в таком мужчине, как Эль Хефе?» На этот вопрос не сможет ответить за меня даже писательница, которая взялась за мою историю.

Альма

Альма заинтригована явной тягой Филомены к надгробию Бьенвениды. Смотрительница добросовестно навещает остальных, останавливаясь, чтобы почтить Эль Барона, у снежного шара папи, покачивая его и глядя, как падают снежинки. Но перед скорбным лицом Бьенвениды она задерживается, погруженная в свои мысли, и иногда протягивает руку, чтобы погладить гипсовые щеки.

Брава тоже заметила эту тягу, но ее она не удивляет.

– Искусство сплошь и рядом действует на людей таким образом, – говорит она Альме. В галереях и музеях иногда можно увидеть, как кто-нибудь не может оторвать взгляда от определенного лица или сцены, изображенных на холсте, вставленных в рамку и висящих на стене. Мурал Диего Риверы заставляет разинуть рот от восхищения при виде всех этих обезличенных рук, которые управляют миром. Пейзаж Ван Гога воскрешает в памяти поле подсолнухов возле дома, где ты провела детство.

История Бьенвениды определенно задела Филомену за живое.

По мнению Бравы, не сама история. Скорее, лицо или настроение скульптуры. Ведь откуда Фило вообще может знать эту историю? Брава сама узнала ее только для того, чтобы удовлетворить любопытство, когда Альма заказала эту работу.

– Спроси любого прохожего на улице о Бьенвениде Трухильо, и, готова поспорить, никто не сумеет сказать, кто она такая. Возможно, им покажется знакомой фамилия Трухильо, но не более того. Она стерта из учебников истории. – Брава делает размашистый жест, словно закрашивая фигуру на холсте, которая ее не устраивает.

Брава, разумеется, права, никто не помнит Бьенвениду. После того как Эль Хефе с ней развелся, его новая жена и бывшая любовница донья Мария уничтожила все следы своей предшественницы: не осталось ни школ имени Бьенвениды Рикардо, ни авениды[288] Бьенвениды (неплохо звучит!), а по радио и на праздниках перестали играть canciones[289], сочиненные для нее. Эль Хефе подобрал себе жену под стать.

– Возможно, Филомена узнала эту историю как-то иначе, – намекает Альма. – Возможно, персонажи на кладбище отпускают свои истории на волю, и Филомена их слышит. Я привезла их сюда, чтобы упокоить с миром, но, возможно, они хотят не этого. – Альма проверяет, может ли Брава тоже настроиться на голоса.

Брава задумывается. На ближайшем лавровом дереве неустанно щебечет птица, отдаленный шум машин на carretera[290] перемежается воем сирены, неподалеку хлопает автомобильный глушитель.

– Но если Бьенвенида хотела, чтобы ее знали, почему ты не смогла рассказать ее историю?

– Она мне не доверяла, – только и может предположить Альма.

– Значит, Фило она доверяет?

– Возможно, Филомена лучше умеет слушать. Она не воспользуется историей Бьенвениды так, как это делаем мы, писатели и художники. В искусстве есть своего рода насилие. – Альма думает о своей матери, о том, как та злилась из-за того, что ее представили в ложном свете. Аргумент «Но это же выдумка» на нее не действовал. Альма вспоминает, как один ее друг рассказывал, что его собственная мать расстроилась из-за фермерши, главной героини одного из его романов: «Ты подарил ей мою жизнь без моего разрешения. Ты вырядил ее в это ужасное платье, которое я ни за что бы не надела».

– Насилие? – Брава совершенно не согласна. – Я называю это капитуляцией, я называю это любовью.

«С этим трудно поспорить», – думает Альма, но все же ввязывается в спор. Во время добродушных перепалок по большим и малым поводам их дружба превращается в особый вид любви.

Бьенвенида

Спустя несколько месяцев после моего изгнания я все еще живу в Доме безмятежности. Я провожу дни в гостиной, в окружении высоких окон, и пишу письмо за письмом Эль Хефе, умоляя дать мне еще один шанс и связывая свою неспособность выносить ребенка с тем, как тяжело быть женой верховного лидера. Я рву их, ужасаясь своему пресмыкательству, тут же пишу гневные письма, упрекая его за то, как он со мной обошелся, а затем рву и их тоже.

Несмотря на то что я довольно неплохо выучила французский, я держусь особняком. Мне больно находиться среди всех этих молодых женщин, которые вот-вот станут матерями. Не то чтобы эти девушки были счастливее, ведь они знают, что им придется отдать своих новорожденных на усыновление.

Sœur[291] Одетта советует мне подумать о том, чтобы забрать одного из малышей к себе домой: «Ребенок может помочь вашему сердцу исцелиться. Вам будет кого любить всем сердцем».

Но мне больше некуда его забрать. Об этом позаботилась донья Мария. Наш остров недостаточно велик для нас обеих. Хоакин держит меня в курсе сплетен: во дворце случались бурные скандалы. Куда мне идти? Как я буду жить? Эти решения не в моей власти. Как я могу при таких обстоятельствах обеспечить ребенка? Однако я обещаю sœur Одетте: «Если у меня когда-нибудь родится девочка, я назову ее вашим именем».

Однажды днем sœur Одетта заходит в мою келью и сообщает, что ко мне приехал гость. Я предполагаю, что это консул, который время от времени заглядывает меня проведать и передает saludos[292] от посла. Я больше не достойна визита высокопоставленного лица.

Сестра качает головой. «Ваш муж», – шепчет она, отказываясь говорить «бывший», поскольку церковь не признает развод. У меня не хватило смелости объяснить sœur Одетте, что наш брак был всего лишь гражданским.

Я поспешно переодеваюсь в свежее платье, собираю волосы на макушке. Ни на что другое нет времени. Такого человека, как Эль Хефе, лучше не заставлять ждать.

Я сразу же понимаю, что что-то не так. Его лицо осунулось, взгляд затравленный. Он рассказывает, что случилось. У него обнаружили рак, и он отправился к специалистам в Париж, отчаянно надеясь на излечение. Он говорит, что я его талисман. Именно во время нашего брака он пришел к власти и восстановил после ужасного урагана Сан-Зенон страну, больницы, школы и дороги. Благодарная страна избрала его президентом. Все эти благоприятные события произошли, когда рядом с ним была я. Но после нашего развода удача от него отвернулась. Донья Мария околдовала его. По мнению Эль Хефе, она на это вполне способна. Жрец вуду – частый гость во дворце. Ему докладывает об этом служба безопасности. Он бы бросил ее, но их сын еще так мал и привязан к своей матери. Может, она и его околдовала?

«Зря я с ней спутался. Я жалею об этом, правда. Мне пришлось жениться на ней ради законного наследника. Моя страна настояла, мой congreso[293] меня вынудил. Но я всегда планировал развестись с ней и вернуться к тебе».

Тучи рассеиваются, и над моей жизнью снова простирается голубое небо. Я переезжаю в его номер люкс, чтобы посвятить себя заботе о нем, сопровождаю его на приемы у врачей, ухаживаю за ним во время всех процедур, успокаиваю его страхи. Утром и вечером я горячо молюсь, перебирая четки. Отель предоставляет мне такую же prie-dieu[294], как во всех кельях Дома безмятежности. Иногда я замечаю, что он тоже преклоняет на ней колени. Вот уж не думала, что когда-нибудь увижу своего Хефе на коленях! Мы снова близки, как в первые дни нашего брака. Бывшая жена теперь его любовница, а бывшая любовница – его жена! Я думала, такое случается только в романах, которые я люблю читать.