Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 27)

Но Эль Хефе поднимает руку в знак отказа: «Ты хотела меня видеть?»

Я с трудом держусь на ногах, но отказываюсь садиться, чтобы он не мог смотреть на меня сверху вниз. Впрочем, даже стоя я едва достигаю пяти футов[299] роста. Эль Хефе и сам ненамного выше, но благодаря толстым каблукам своих изготовленных на заказ туфель он возвышается надо мной дюйма на четыре[300]. Я снимала эти туфли, мыла эти ступни, брала в рот каждый палец этих ног. Все, что угодно, лишь бы доставить ему удовольствие. Неужели он забыл?

«Я никогда ни о чем тебя не просила, Хефе, – напоминаю я ему. – Но сейчас прошу… Пожалуйста, не разлучай меня с нашим ребенком».

«Так будет лучше для Одетты», – говорит он. Его лицо непроницаемо, на нем не отражается ни следа того, что нас связывало. Я видела, как с тем же выражением лица он устранял диссидентов, заставлял замолчать оппонентов. Но это его враги. Я же некогда была его женой, а потом, к своему стыду и позору, – любовницей, которая родила внебрачного ребенка.

«Хефе, ребенку всего семь лет», – умоляюще произношу я.

«Таково мое решение в отношении моей дочери», – заключает он, как будто сам родил Одетту.

В отчаянии я бросаюсь к его ногам, заклиная передумать: «Лучше отними у меня жизнь, чем дочь». К этому моменту я уже рыдаю, мое лицо искажено гримасой. Я знаю, насколько непривлекательно выгляжу. Но я никогда не полагалась на свою внешность, чтобы добиться чего-либо от мужчин.

Слезы могут вызвать жалость, но только не у Эль Хефе, когда он уже вбил что-то себе в голову. Он оборачивается и испепеляет взглядом моего кузена, который прячется за его спиной: «Ты вызвал меня сюда из-за "чрезвычайной ситуации"?» Он не дожидается ответа. «Сделай все необходимое», – говорит он тихим, холодным голосом, который пугает больше, чем крик. Он выходит из дома, не добавив больше ни слова и предоставив Хоакину вытирать то, что от меня осталось.

«Бьен, Бьен, – пытается утешить меня мой сладкоречивый кузен. – Не отчаивайся. No hay mal que por bien no venga[301]. Бог не возлагает на нас бремя, не дав нам силы его нести».

Мне хочется пощечиной стереть это самодовольное выражение с его лица. Подумать только, что много лет назад, когда Эль Хефе решил нанять его своим составителем речей, я его рекомендовала. Что может знать мой кузен об отчаянии или преданности матери своему ребенку? Убежденный холостяк, у которого семь сестер и заботливая мать, Хоакин умеет только получать любовь, но не дарить ее. Человек, который прежде всего спасет самого себя. Путь к сердцам некоторых людей ведет лишь в одном направлении.

Филомена

Теперь, когда строится касита доньи Альмы, cementerio[302] заполняется рабочими. Жители баррио благодарны за приток рабочих мест, бригадир рад сюда вернуться. У Филомены прибавилось обязанностей: она готовит для бригады и убирает за ними. Уходит она затемно, а приходит еще до рассвета.

Всякий раз, когда у нее выдается свободная минутка, она старается обойти и послушать каждое надгробие. Но увлекает ее только рассказ Бьенвениды. Pobrecita[303], ей пришлось оставить своего ребенка. Филомена с содроганием представляет, какие страдания в конце концов вынудили ее собственную маму оставить двух маленьких дочерей. Папа не был могущественным Хефе, но он бывал грубым и жестоким. Ах, мама… Сколько же ты перестрадала!

Ее разум – осиное гнездо тревог. Перла сидит в тюремной камере в Нуэва-Йорке в ожидании суда за убийство. Пепито работает с адвокатом, чтобы добиться депортации своей матери. Пепито беспокоится, что, не зная языка, она зачахнет в американской тюрьме от одиночества и потерянности. Но адвокат уверяет его, что в тюремной системе полно доминиканцев. Если его мать когда-нибудь решит нарушить молчание, то сможет поговорить со множеством paisanos[304].

Пепито каждый день звонит своей тете и сообщает о последних подвижках: теперь, когда Филомена приняла предложение доньи Альмы купить ей мобильный телефон, связаться с ней несложно. Она никогда не спрашивала у племянника, какие именно обвинения выдвинуты против его матери. В этом нет необходимости: сюжет освещают во всех новостях. По радио Бичана, по маленькому телевизору Люпиты, из которого ее клиентки узнают о событиях в мире, пока им высушивают феном и выпрямляют волосы. Филомена не может в это поверить! Как же Перла, сама мать, могла совершить такой ужасный поступок? Если это правда, а улики указывают на это, то ее сестра, наверное, сошла с ума. А виноват не кто иной, как sinvergüenza[305], за которого она вышла замуж. Un hombre sin principios[306]. Достаточно того, чем он занимался с Филоменой, пока его жена спала с его сыном в животе. Себя она тоже не оправдывает, но она была ребенком. Вдобавок он еще и остался на свободе после того, как разрушил всем жизни. Она хотела бы вонзить свой мясницкий нож прямо в его порочное сердце. А еще лучше, как в том давнем репортаже, который все обсуждали, отрезать ему половые органы.

¡Dios me libra![307] Филомена перекрещивает свой лоб. Вот она и сама замышляет кровавое убийство! Правда в том, что люди способны на все. Разве все истории, которые Филомена слышала в кампо, в баррио, а теперь и здесь, на кладбище, не подтверждают это?

Бьенвенида

Через несколько дней после встречи с Эль Хефе я отбываю в Нуэва-Йорк. Я надеялась, что Эль Хефе хотя бы отправит меня обратно в Майами, где я была бы намного ближе к Одетте. Но Хоакин сообщает, что особняк во Флориде занимает новая фаворитка, бывшая королева красоты. Донья Мария не успевает уследить за своими соперницами.

На дворе 1942 год, и Соединенные Штаты ведут войну. Все боятся немецких подлодок, которые патрулируют наши воды, поскольку мы являемся союзниками нашего северного соседа. Трухильо проводит выборы и одерживает убедительную победу. Нам нужен сильный лидер, который нас защитит. Немцы, того и жди, решат разбомбить нас, чтобы закрепиться в Америке.

Консульство забронировало люкс в «Эссекс-хаусе» на Сентрал-парк-саут. Престижный адрес имеет важное значение для Эль Хефе, который всегда стремился войти в узкий круг состоятельных респектабельных семей. Как я теперь понимаю, отчасти в этом и заключалась моя привлекательность. И пусть я и бывшая жена, но я его бывшая жена. Даже то, что он выбрасывает, принадлежит ему.

Я снова провожу дни за написанием десятков писем Эль Хефе, в которых умоляю его передумать и позволить нашей дочери присоединиться ко мне. Письма, адресованные Одетте, полны коротеньких рассказов, которые могут ей понравиться: о парке, покрытом снегом, как торт – глазурью, о магазине, полном игрушек, фарфоровых кукол и кукольных домиков, от которых она пришла бы в восторг, о красивых платьях в витринах. Кончаются они всегда одинаково: «Напиши мне, mi adorada hijita[308]. Расскажи мне обо всем». Но что может написать семилетка, чтобы заполнить пустоту в сердце своей матери? Чернила так часто расплываются, что мне приходится переписывать целые страницы.

Чтобы не поддаваться грусти, я стараюсь упорядочивать каждый день. По утрам я гуляю в большом парке напротив отеля, где кормлю птиц и белок остатками своего завтрака. По вторникам и четвергам я направляюсь в consulado[309], чтобы положить свои письма в дипломатическую почту, которая отправляется по средам и пятницам. Консул встречает меня с навязчивой любезностью: «Если у вас есть жалобы, донья Бьенвенида, сначала обязательно сообщите мне. – Все боятся навлечь на себя гнев Эль Хефе. – Надеюсь, вам удобно в отеле».

Я изливаю ему свои жалобы. Без Одетты любое место превращается в ад. Дочь, тем более такая маленькая нежная девочка, должна быть со своей матерью.

«Так будет лучше для ребенка, донья Бьенвенида, чего хочет Эль Хефе, того хотим мы все, не правда ли?» Очевидно, у него я поддержки не найду.

«Эссекс-хаус» довольно приятный: свежие цветы в вестибюле, хорошо обученный персонал, атмосфера тишины, словно созданная для покоя постояльцев. Это место напоминает мне Дом безмятежности, за исключением того, что на моем этаже обитают не беременные молодые девушки, а пожилые дамы, проживающие здесь уже давно, безутешные разведенные женщины, вдовы, брошенные любовницы, обеспеченные старые девы, которые так и не нашли себе пару. Немногочисленные постояльцы мужского пола, похоже, европейцы, – скорее всего, дипломаты.

Я пока не встречала среди жильцов моего этажа никого, кто говорил бы по-испански. Если таковые и есть, то они этого не показывают. Все держатся особняком, как свойственно богачам. Единственные, с кем я общаюсь, – это Сандрита и Чела, две сестры-колумбийки, которые убирают в номерах и рассказывают мне обо всех, кто заселяется и съезжает, о моих соседях и о своей жизни в этом холодном городе. Есть еще пуэрториканец Аристид Рамос, привлекательный пожилой мужчина, крайне вежливый и любезный. По словам Сандриты, более болтливой и непочтительной из сестер, администрация наняла этого бывшего полицейского под прикрытием «для охраны курятника». Теперь он в отставке и получает хорошую пенсию, так что на самом деле ему не нужно работать, но, опять же по словам Сандриты, Аристид устроился на ночную работу, поскольку недавно потерял жену. Двое его сыновей служат в армии за границей, и он беспокоится о них. Быть при деле – его calmante[310].