Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 26)
Через несколько недель после нашего воссоединения Эль Хефе получает хорошие новости: смертельный рак оказался всего лишь воспалением простаты. Лечение без следа устранило инфекцию. Врачи объявляют его полностью здоровым. Их пациент может вернуться домой, как только пожелает.
Первая новость отправляет меня на вершину горы, вторая – в ад. Он возвращается, и, хотя он этого не говорит, про себя я с ужасом заканчиваю его фразу. Возвращается к ней.
«Я же говорил тебе, что ты мой талисман!» – восклицает он, сияя от радости, как мальчик, которому только что подарили желанную игрушку. Я мельком вижу человека, которым он мог бы стать при других обстоятельствах.
Он обещает, что скоро мы будем вместе, и, хотя мне следовало бы понять, что это ложь, я снова отдаюсь ему. Мое тело – благодатная почва, готовая для его семени. Я и впрямь убеждена, что именно в эту ночь мы зачали нашу маленькую Одетту. Несколько месяцев спустя, когда я уже меньше боюсь выкидыша, я отправляю Эль Хефе телеграмму из Парижа с радостной новостью. Он доволен, но больше не упоминает о разводе с женой.
«Оставайся пока там. Я хочу, чтобы ты получала лучший медицинский уход. Я хочу, чтобы ты вернулась, как только ребенок родится и ты сможешь путешествовать».
Я возвращаюсь в Дом безмятежности. Sœur Одетта утешает меня одним из своих любимых высказываний. «Если не можешь получить то, что любишь, люби то, что у тебя есть. – Она кладет руки на мой округлившийся живот. – Господь убережет эту беременность. Слышишь, Одетта?» – шепчет она. Одетта пинается в ответ.
Альма и ее сестры
Сестры Альмы часто звонят, чтобы узнать, как у нее дела. Альма так занята своим проектом, что у нее редко находится время для разговоров ни о чем. «Все в порядке», – сообщает она, болтает несколько минут, а затем вешает трубку, объясняя это плохой связью.
В ее новостях, как в апельсинах без сока, нет никакого смака.
– Ну а чем ты занимаешься в последнее время? – не отстают сестры, как бы невзначай пытаясь выжать из нее хоть каплю.
– Ничем особенным. Гуляю, нежусь на солнышке, вспоминаю, вспоминаю.
Именно это нравится ей здесь больше всего: все вызывает воспоминания. Остров изобилует «мадленками»[295]. Столько историй!
– Значит, ты снова пишешь? – Пьедад всегда умела потоптаться по больным мозолям.
– Не каждую историю нужно рассказывать, – огрызается Альма, раздраженная напоминанием.
– Это на тебя не похоже, Сестра По Духу. Без обид. – Пьедад отступает.
По крайней мере, она наняла смотрительницу. Это радует. Им не придется беспокоиться из-за того, что она одна в этом неблагополучном районе. Но погоди-ка! Вдруг эта особа связана с криминальными элементами? Ты запросила рекомендации? Где ты вообще остановилась? Надеюсь, ты не там ночуешь. Они разговаривают по конференц-связи, все сестры тараторят наперебой. Альма не может разобрать, кто о чем спрашивает. У всех у них одинаковые интонации, точь-в-точь как у мами.
– Я пока в пляжном домике наших кузин.
– А что будет после «пока»?
– Откуда мне знать?
Ее сестры запевают музыкальную тему Ампаро, теперь перенесенную на Альму. «Что же нам делать с Шерризадой?» Взрыв дружного смеха.
– Рада, что вам, девочки, весело. Что стряслось?
Они редко звонят все вместе. Обычно их телефонные разговоры происходят один на один.
Пьедад переходит к делу. Когда умер папи, Пьедад вызвалась побыть Даниилом во рву со львами и выступить в качестве связной с Мартильо.
– Молот хочет встретиться с нами лично, когда будут готовы документы.
– Зачем? – Альма уверена, что тут кроется какой-то подвох. – Я думала, мы закончили с Мартильо. Оставалось только согласовать раздел имущества, что я уже сделала.
– Не так быстро. Мартильо говорит, что нам всем нужно подписать документы лично: доминиканские власти не примут электронные подписи.
Наглая ложь, но если Альма действительно не может даже поймать приличный сигнал мобильной связи, вряд ли она сможет зайти в интернет и проверить это.
– Мы можем остаться на несколько дней, устроить сестринский отпуск, как ты обещала.
Альма колеблется. Теоретически она скучает по своим сестрам, но она не уверена, что хочет, чтобы они с их доводами и мнениями ворвались в ее жизнь именно сейчас, заставляя ее усомниться в правильности своих решений.
– Когда вы собирались приехать?
– Как только ты сможешь нас принять.
– Но у меня нет своего жилья, – напоминает им Альма.
– В пляжном домике полно места. Согласись, там можно поселить небольшую деревню.
Возможно, ужиться с целой деревней было бы легче, чем с ее нахрапистыми сестрами.
– Я всегда вам рада. Но почему бы не подождать, пока мой проект не будет готов, чтобы я могла его показать? – пытается отвертеться Альма.
– Какой проект? Ты имеешь в виду то странное место захоронения твоих персонажей? – переспрашивает прямолинейная Консуэло.
– Это скорее… сад скульптур, – говорит Альма и пускается в описание творений Бравы. Что угодно, лишь бы избежать дальнейших расспросов.
Сестры соглашаются отложить поездку. Пьедад свяжется с Мартильо и уточнит, когда документы будут окончательно готовы, чтобы сестры могли приехать и забрать их лично. Если он ответит своим обычным «в кратчайшие сроки», она на него поднажмет: «Вы повторяете это уже больше года. К вашему сведению, наше время тоже стоит денег».
Жаль, что их младшенькая сестричка так и не научилась откладывать свои колючие электронные письма в папку «Черновики» на ночь, прежде чем нажать кнопку «Отправить».
Бьенвенида
Проходят годы. Я отмечаю их по вехам в жизни Одетты.
Когда у моей дочери прорезаются молочные зубы, мы переезжаем в дом Эль Хефе в Майами. Это не родина, но здесь мы, по крайней мере, ближе к ней, чем в Париже, где мы жили с няней, которую Эль Хефе прислал мне в помощь.
Весной, когда Одетта начинает говорить, она впервые встречается со своим отцом. Теперь он может путешествовать, поскольку у него появилось больше времени на частную жизнь из-за международного возмущения, вызванного ужасной резней по его приказу на границе, – вскоре, после смерти марионеточного президента, он отменит свое решение об «уходе на покой».
Осенью, когда Одетта поступает в школу, нам сообщают, что мы можем вернуться домой. Нас поселяют на обширном ранчо в пригороде Сантьяго[296], вдали от столичной суеты и бдительности доньи Марии, ревнивой жены Эль Хефе, которую он, вопреки своему обещанию, не бросил.
Однажды, когда Одетта была в монастырской школе, к porte cochère – во Франции я научилась называть так ворота – подъезжает черный «Кадиллак» Эль Хефе. Обычно мне заранее звонят с предупреждением, затем появляется вереница машин с агентами, которые проверяют усадьбу, и только после доклада, что все чисто, прибывает сам Эль Хефе.
Сегодня, к моему удивлению, приезжает всего одна-единственная машина, и вместо Эль Хефе с заднего сиденья вылезает мой кузен Хоакин.
Я умоляла клинику не сообщать во дворец о недавнем инциденте. Но от Эль Хефе и его шпионов ничего не скроешь. И горе вам, если вы попытаетесь: это признак того, что вы участвуете в заговоре против нашего верховного лидера. Иначе зачем бы вам что-то скрывать от его всевидящих глаз? Граждане, желающие снискать расположение, теперь выражают свою преданность с помощью выведенных краской надписей на крышах своих домов: «Трухильо и Бог», именно в таком порядке.
Поэтому неудивительно, что Эль Хефе узнал о покушении на мою жизнь, совершенном головорезом, который ворвался в клинику, когда я проходила обследование. К счастью, как и большинство ему подобных, он оказался не слишком сообразительным, ведь для такой работы требуется исполнительность, а не мозги. По ошибке бандит попал не в ту смотровую и, угрожая ножом, удерживал в заложницах медсестер, пока la policia не ворвалась в клинику и не арестовала его. На допросе этот человек признался, что его послала донья Мария и его целью была я.
Хоакин приехал сообщить мне, что ради моей же безопасности Эль Хефе отправляет меня в Штаты. Все уже организовано: монахини согласились предоставить Одетте полный пансион.
На меня обрушивается приступ головокружения. В клинике врачи обнаружили, что я страдаю диабетом. Эти обмороки становятся все более частыми. Но на сей раз голова у меня кружится не из-за сахара в крови, а от новости, которую я только что услышала. «Я должна сама поговорить с Эль Хефе. Я не уеду без своей дочери».
«Бьен, Бьен, – уговаривает Хоакин, называя меня моим детским прозвищем. Пока я была первой леди, кузен был образцом почтения и учтивости и всегда обращался ко мне не иначе как Primera Dama[297] Бьенвенида, как будто мы не росли вместе. – Пожалуйста, не усложняй ситуацию».
«Для кого? Как ты мог подумать, что я на это соглашусь? Я должна поговорить с Эль Хефе».
Что-то в моем голосе убеждает кузена, что Бьен – впечатлительная, податливая, уступчивая Бьен – обрела твердость.
На следующий день «Кадиллак» возвращается, и на сей раз в усадьбе кишит guardia[298]. В сопровождении Хоакина в дом входит Эль Хефе. Он приветствует меня холодным голосом, не предвещающим ничего хорошего.
«Хефе, присаживайся, пожалуйста. – Хоакин указывает на галерею с удобными креслами-качалками. – Не хочешь ли выпить чего-нибудь освежающего?» Он говорит в той заискивающей манере, которую обычно использует в общении с сильными мира сего, к которым некогда относилась и я.