Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 29)

Каждая из них – это ручеек надежды, впадающий в реку, которая выходит из берегов, пока Филомена не начинает верить, что утонет в печали. Она пытается забыть свои надежды, похоронить их глубоко в сердце. Нельзя поддаваться отчаянию, как донья Бьенвенида.

«Ах, мама», – бормочет Филомена за работой. «Ах, мама», – говорит она, порезав палец секатором. «Ах, мама». По радио в кольмадо Бичана она слышит репортаж об очередном moreno Americano[320], убитом на улице. Полиция удерживала его восемь минут и сорок шесть секунд, и что кричал el pobre hombre[321], умирая? Momma, Momma – по-английски это означает «мама». По словам падре Рехино, Иисус тоже звал свою мать на кресте. Даже Богу нужна мать!

По ночам она достает из-под матраса коробку из-под сигар и рассматривает единственную фотографию своей матери, которая у нее есть. Папа разорвал ее и выбросил в мусорное ведро, но Филомена вытащила кусочки и склеила их скотчем. Снимок испещрен складками, напоминающими строчки слов на надгробии Бьенвениды, но Филомена все равно различает милое смуглое лицо, так похожее на лицо Перлы, но с глубоко посаженными глазами Филомены. Она целует фотографию, а затем достает остальные памятные сувениры: мамину мантилью, которую та надевала на мессу, ее четки с облупившимися белыми бусинами, похожими на жемчужины, три полосатых камушка, символизирующих удачу, и, наконец, маленький медальон с изображением la Virgencita de la Altagracia – этот образок Филомена тоже целует.

В детстве Филомене приходилось прятать эти сокровища от папы, которого приводили в ярость упоминания об esa sinvergüenza puta porquería[322]. Что же до маминого обещания вернуться, то Филомена никогда не осмеливалась говорить о нем ни с кем, кроме Перлы, которая считала его глупым сном.

Теперь, работая на cementerio[323], Филомена вынашивает идею зарыть свою коробку с сокровищами рядом с доньей Бьенвенидой или, еще лучше, рядом с доном Мануэлем, где она будет под надежным присмотром Эль Барона. ¿Y quién sabe?[324] Возможно, Эль Барон использует свои силы, чтобы воссоединить Филомену с матерью. Филомена подумывает попросить разрешения у доньи Альмы, но что, если донья начнет разбирать ее просьбу по косточкам и засыплет ее вопросами? Что все это значит? Кто эта женщина на фотографии? Что она сказала тебе, когда уходила? Филомена этого не вынесет. Рана все еще болит. К тому же у доньи и так полно хлопот.

При первой же возможности Филомена закопает свою коробку рядом с коробкой дона Мануэля. Взамен Филомена обещает дону Мануэлю, что будет так же верна его надгробию, как и надгробию Бьенвениды.

Она обнимает шар и оживляет его поцелуем.

Мануэль

Мне приходится несколько раз перечитать имя в медкарте, чтобы в это поверить: Бьенвенида Трухильо! Мне любопытно, но я соблюдаю осторожность. В бегах я научился осмотрительности. На нашем маленьком острове каждый знает кого-то, кто знает, кто ты такой. Если станет известно, что Мануэль Круз жив и здоров и работает в Нуэва-Йорке, а не гниет в джунглях Центральной Кордильеры после безуспешной попытки сбежать на Гаити, расплачиваться придется моей семье на родине. И этим дело не кончится. Длинные руки режима простираются далеко за пределы страны. Доминиканцы становились жертвами убийц или пропадали без вести в Мехико, в Гаване, на Кубе и в этом самом городе.

В больнице Святого Винсента не так много иностранных врачей, поскольку здесь неохотно принимают наши дипломы. Но из-за войны медицинских работников не хватает, и благодаря вмешательству доктора Бил меня наняли ее помощником, чтобы я по мере необходимости ее замещал. Доктор Бил представила мое дело на рассмотрение комиссии и надеется, что, сдав экзамены, я смогу получить лицензию. Как только это произойдет, она планирует открыто взять меня в штат на должность врача.

Пока же она, по ее выражению, закрывает глаза на то, что я занимаюсь ее пациентами. «Просто постарайтесь, чтобы все оставалось шито-крыто», – еще одно выражение, которое я еще не выучил на бесплатных курсах английского в библиотеке, но его значение достаточно ясно. Меня унижает необходимость скрываться, ведь на родине я был полноправным врачом и состоял в штате той самой клиники в Сантьяго, где раньше наблюдалась донья Бьенвенида. Там наши пути никогда не пересекались: она была в изгнании во Франции, а к тому времени, как вернулась и на нее было совершено покушение, я уже покинул страну. Хорошо, что мы никогда не встречались, поскольку сейчас мы оказались лицом к лицу в ее больничной палате в Нуэва-Йорке.

Как я и слышал от своих коллег, она приятная, sencilla[325] дама без претензий и высокомерия. Но история еще долго будет ломать голову над тем, как такую хорошую женщину угораздило выйти замуж за самого дьявола. Разумеется, теперь она его бывшая жена. Тем не менее я не намерен терять бдительности. Она может выдать меня, даже сама того не желая.

Время от времени у доньи Бьенвениды бывают посетители, и некоторые из них, как я подозреваю, могут быть шпионами Эль Хефе. Самый частый из них утверждает, что он пуэрториканец, недавно вышедший на пенсию со службы в полиции Нью-Йорка. Чем больше вопросов задает мне этот Аристид Рамос, тем больше мне становится не по себе. Столкнувшись с Рамосом в палате доньи Бьенвениды, я всегда держусь деловито и немногословно.

Доктор Бил, разумеется, понимает мою осторожность. Во время гражданской войны она была в Испании и чего только не навидалась: лазутчиков, предателей, секретных агентов; видела трупы, сброшенные в братские могилы. Однако ей жаль эту женщину. Донья Бьенвенида ничего не знает о резне – несомненно, по собственному выбору. Но иногда человек заходит слишком далеко, чтобы открыть глаза и жить с этим. Доктор Бил умолкает, глядя на что-то, видимое только ей. «Какова ее история?» – задумываюсь я. Меня интересуют не рассказы о медицинском университете, войне и вождении скорой, которыми она со мной делилась, а та правда, которую каждый из нас держит при себе или скрывает даже от самого себя, о том, кто мы такие, что мы любим и отражает ли это наша жизнь.

Доктор Бил беспокоится о том, что случится с нашей пациенткой после того, как она покинет больницу. Эта бедная женщина с хрупкой душой не может взглянуть правде в глаза. Ее убьет даже мимолетное озарение, как чуть не случилось в этот раз. Иногда мы нуждаемся в историях, пусть они и не соответствуют истине.

Конечно, я сочувствую донье Бьенвениде, которая, как и моя мать, попала в ловушку брака с жестоким человеком. Какие истории рассказывала себе мама, чтобы выжить? Возможно, Альфа Календа была убежищем не только для меня, но и для нее.

Бьенвенида

Попытка самоубийства, которую замалчивают, называя случайной передозировкой, приводит к одному положительному последствию. No hay mal que por bien no venga[326]. Даже избитые пословицы из уст Хоакина и других иногда оказываются правдой.

Хоакин звонит мне с сообщением, что Эль Хефе обеспокоен. До него наконец-то дошло, что я скорее готова покончить с собой, чем потерять своего ребенка. Вдобавок от монахинь поступают тревожащие жалобы на то, что маленькая Одетта – сущее наказание. Она укусила одну из девочек. Она отказывается делать уроки, застилать постель, доедать до конца содержимое тарелки. Она теряет в весе, устраивает истерики. Всего этого, вместе взятого, вероятно, было бы недостаточно, чтобы на него повлиять, но Эль Хефе поглощен войной. Немецкая подлодка в наших водах потопила сухогруз «Президент Трухильо», что Хефе при своей суеверности, несомненно, воспринял как знак.

Позже консул уведомляет меня, что в июне Эль Хефе планирует посетить Нуэва-Йорк. Теперь, когда в Европе идет война, он проходит медицинские обследования здесь. Он привезет с собой Одетту. Сейчас только начало марта. Но, опять же по словам консула, Эль Хефе виднее. Одетта должна закончить учебный год в Сантьяго.

«К тому времени вы будете жить в собственном доме», – добавляет он. Поскольку в «Эссекс-хаусе» мне больше не рады, Эль Хефе попросил его купить дом в тихом пригороде, рядом с католической школой, в которой могла бы учиться Одетта. Еще один вариант – Монреаль, где обосновались другие доминиканцы. Но в Канаде слишком холодно, и она еще дальше от моей любимой родины.

Аристид живет в Куинсе. Он сказал мне, что рядом с его домом в Астории продаются недорогие дома. Но когда я упоминаю об этом консулу, тот накладывает вето на эту идею. Эль Хефе предпочитает место попрестижнее, например Джамейка-Эстейтс.

В конце концов меня поселяют в Форест-Хилс, в уютном коттедже на тихой улочке, застроенной одинаковыми домами, как будто никто не хочет выделяться, подобно запуганным гражданам моей собственной страны. Мои глаза открываются все больше и больше, но так как моя дочь стала заложницей, я зажмуриваюсь. В апреле, когда я туда переезжаю, цветут кусты азалии и форзиции, и Аристид учит меня их названиям. На многих лужайках растут деревья под названием дерен и плакучие ивы. Мое плакучее дерево растет на заднем дворе.

Здесь я чувствую себя более изолированной, чем на Манхэттене, где могла прогуляться по парку и отвлечься, поговорив с Сандритой и Челой или посетив консульство, чтобы узнать новости с родины. Здесь мои соседи почти не показываются. Некоторые кричат: «Добрый день!» – и машут рукой, забирая свои газеты или осматривая свои газоны. Тем лучше. Если бы они со мной заговорили, мне пришлось бы покачать головой, ведь я не понимаю по-английски.