Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 31)

Она собирается жить в этом доме! Филомена полагала, что маленький коттедж станет одной из тех cabañas[340] для отдыха, которые люди со средствами строят себе в кампо. В таких местах владельцы могут лениво проводить выходной день и иногда оставаться на ночь, если празднества заканчиваются слишком поздно для того, чтобы вернуться в столицу по шоссе, или если они задерживаются со своими queridas[341]. Эти коттеджи довольно популярны, но обычно они расположены в сельской местности или на тихих пляжах и предназначены для коротких вылазок за город, а не для постоянного проживания.

Касита доньи Альмы не больше, чем дом, в котором Филомена и Перла в детстве жили с отцом. Но донья настаивает, что там есть все, что ей нужно: спальня, ванная, гостиная, кухня на открытом воздухе.

– А где комната прислуги?

– Я не собираюсь нанимать прислугу. – Донья Альма идет на попятную: вообще-то она надеется, что Филомена согласится время от времени заниматься уборкой и готовкой. – Я ужасно готовлю, – говорит донья Альма так, словно это повод для гордости. Работа Филомены, вероятно, стала намного легче, ведь бригада ушла, а все надгробия установлены. А если будет слишком тяжело, Филомена может нанять кого-нибудь себе в помощь.

Теперь, когда строительство завершено, Филомена запросто справится со всеми этими задачами. В последнее время она снова почувствовала себя бездельницей из-за того, что заканчивает работу к полудню и праздно сидит, глядя на надгробия, хотя донья и сказала, что это входит в ее обязанности. Она уже собирается отказаться, но ей приходит в голову, что, когда Перлу освободят, той нужно будет чем-то заняться. Работа поможет ее сестре отвлечься от своих бед. Они будут вести хозяйство и работать бок о бок, как в старые добрые времена в кампо, и к тому же обеим будут за это платить.

Пока шар чинят и, разрыв землю, укрепляют постамент, Филомена пользуется случаем и закапывает свою коробку из-под сигар рядом с коробкой с бумагами дона Мануэля. Если кто-нибудь раскроет ее тайну, Филомена скажет, что понятия не имеет, откуда она там взялась. Вероятно, ее зарыл там кто-то из почитателей Эль Барона. По вторникам и пятницам эти просители все еще перебираются ночью через стену, чтобы принести свои подношения и провести колдовские ритуалы. «Отдайте ее мне, – скажет она. – Я от нее избавлюсь».

Филомена заранее осеняет себя крестным знамением, чтобы снять с себя грех лжи. За несколько месяцев, в течение которых она слушала cuentos[342], она научилась выдумывать правду, а не просто рассказывать ее.

Мануэль

– У вас найдется время поговорить? – спрашиваю я донью Бьенвениду. Мы буквально столкнулись друг с другом, когда мое надгробие упало по милости детей, расшалившихся на вечеринке для соседей.

– Да, разумеется, – смеется она. – Все, что у нас есть, – это бесконечное время!

– Вскоре после того, как вас выписали из больницы Святого Винсента, в канун Нового года, в приемное отделение поступает девушка. Поскольку официально трудоустроенные врачи взяли отгулы по случаю праздника, мне временно простили мой сомнительный диплом. Я с радостью их замещаю. В ноябре я потерял мать, и на сердце у меня все еще тяжело. Нет настроения праздновать.

Сеньорита вывихнула лодыжку, танцуя на вечеринке, которую устроил один из ее кузенов в отеле «Уолдорф Астория». Она довольно разговорчива, и английский у нее не хуже, чем у моей учительницы в библиотеке. Видя, что я испытываю трудности, она переходит на испанский. Ее интересует, откуда я родом.

«Так и знала! – Она хлопает в ладоши, как будто только что выиграла в угадайку. – Я тоже доминиканка. Лусия Амелия Кастелланос a sus órdenes[343], – с шутливой формальностью представляется она. – Мои местные друзья называют меня Люси, папи называет меня Лулу, а мами называет меня сущим наказанием!» Ее смех, словно звон колокольчиков, знаменует мой Новый год. Внезапно мое настроение улучшилось.

Она осведомляется, почему я практикую в Нуэва-Йорке. Учился ли я в здешнем медицинском университете? Скучаю ли по родине?

Я наловчился уклоняться от вопросов, задавая их. Где она так хорошо выучила английский?

«В школе-пансионе под Бостоном», – отвечает она.

В каком она классе?

Лусия бросает на меня обиженный взгляд: «Что вы имеете в виду? Я окончила школу давным-давно!»

Оказывается, что «давным-давно» – это в прошлом году. По окончании школы она поступила в колледж Кэти Гиббс[344] прямо здесь, на Манхэттене, но отец с матерью утащили ее на родину. Она заговорщицки наклоняется ко мне: «Им не нравился мой парень-американец».

Неожиданно для себя я испытываю укол ревности! Я, не имеющий никаких прав на эту хорошенькую девушку, с которой только что познакомился.

«А сейчас они взяли меня в это путешествие, чтобы увезти подальше от сами-знаете-кого». Она не говорит, от кого, но я догадываюсь. В нашей стране есть только один сами-знаете-кто. И он неравнодушен к хорошеньким молоденьким девушкам.

При первой встрече с доминиканцами я всегда держусь настороженно, поскольку не знаю, поддерживают ли они режим. Но я не могу устоять перед очарованием этой девушки. Прежде чем она уезжает, я уточняю, где она остановилась.

На следующий день я заезжаю в «Уолдорф Асторию», чтобы узнать, как поживает ее лодыжка. И на следующий день, и на следующий тоже… Я немного разочарован тем, как быстро она заживает: скоро я лишусь предлога для этих посещений на дому. Родители Лусии очень благодарны мне и настаивают на том, чтобы вознаградить меня за внимание, но я отказываюсь от их денег. «Мне это в удовольствие», – заверяю я их.

Во время каждого визита Лусия забрасывает меня вопросами. В конце концов я рассказываю ей о первых годах своей жизни, об Альфе Календа, о своей дорогой матери, о детском прозвище Бабинчи, которое она мне дала («Так я и буду тебя теперь называть!»), о маленьких жестокостях отца, о потере мамы десятого ноября («Это же мой день рождения!» – восклицает Лусия). Я рассказываю ей о своем медицинском обучении в столичном университете. «Ты сам за него заплатил?!» Она не может в это поверить. Мы затрагиваем более опасную тему. Как мне пришлось бежать из страны после того, как я присоединился к группе диссидентов, выступавших против она сама-знает-кого, – я подмигиваю. Лусия смеется. Мы уже создаем эту личную сокровищницу историй, кодовых фраз, шуток, которые разделяют друг с другом близкие люди.

Кажется, я не рассказывал о себе так много с тех пор, как мы с мамой откровенничали у меня в спальне.

Лусия увлеченно слушает, сидя на краешке стула.

«Осторожно! – предостерегаю ее я. – Ты же не хочешь снова упасть и вывихнуть вторую лодыжку».

«Может, и хочу, – смеется она. – Тогда я смогу видеться с тобой и дальше».

Она покорила меня своей красотой и живостью. Я покорил ее своими рассказами.

– Мой Хефе сделал то же самое своими стихами, – мечтательно произносит Бьенвенида.

Своими стихами? Это вряд ли! Эль Хефе был едва грамотен. Поэтому-то он и нанял ее кузена Хоакина Балагера, чтобы тот стал его красноречивым языком. Разумеется, я не говорю этого, не желая задеть чувства Бьенвениды.

– Родители Лусии, дон Эрасмо и донья Амелия Альтаграсия, не в восторге от ее нового ухажера. Изгнанник, мужчина, на которого на родине она бы и смотреть не стала. «Вы хотите сказать, что это вы не стали бы на него смотреть!» – вызывающе бросает она им. Позже она в слезах рассказывает мне об этих сценах.

Они правы. Лусия пользуется популярностью. В последующие годы я услышу о стольких novios[345] и парнях, о стольких других жизнях, которые она могла бы прожить. Даже диктатор, как она намекнула, заметил ее на вечеринке и спросил, как ее зовут, из-за чего родители сочли за лучшее на несколько недель вывезти дочь из страны под предлогом проблем со здоровьем. Таким образом, то, что она попала в больницу Святого Винсента, было счастливым стечением обстоятельств. К тому времени, как они вернутся, переменчивое сердце Эль Хефе уже будет отдано другой хорошенькой девушке.

«Я не вернусь!» – упрямо заявляет Лусия. Она предпочла бы умереть.

Ее родители, вероятно, знали то, что мне предстояло понять в последующие годы: когда Лусия чего-то хочет, она этого добьется. Наконец они дают свое благословение, дон Эрасмо постепенно проникается ко мне симпатией, донья Амелия Альтаграсия улыбается сквозь зубы.

Свадьба не может состояться сразу, поскольку у меня нет возможности содержать жену, тем более привыкшую к самому лучшему. Я живу в комнате в пансионе в Вашингтон-Хайтс, питаюсь в больничной столовой, покупаю одежду в комиссионках. У меня нет никаких сбережений, но есть гордость, которая не позволяет мне принимать подачки. Мы все пришли к компромиссу: Лусия подождет на острове, пока я не получу лицензию и не стану зарабатывать достаточно, чтобы мы обзавелись семейным гнездышком в Нуэва-Йорке. Это вопрос нескольких месяцев. Похоже, у доньи Амелии Альтаграсии этот план вызывает облегчение: возможно, она надеется, что пылкая любовь ее дочери со временем остынет (признаюсь, я тоже думаю об этом, но со страхом).

Через несколько дней после ее отъезда я получаю неутешительную новость: комиссия не признала мой доминиканский диплом. Доктор Бил пыталась выкрутить все руки, какие только могла, но безуспешно. Она советует на время переехать в Канаду, где требования менее жесткие. Там я смогу записаться на какие-нибудь курсы и получить канадскую лицензию, которую затем мне будет легче подтвердить в Штатах. Судя по всему, если я собираюсь заниматься своей профессией в изгнании, у меня нет другого выхода.