Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 32)
В итоге «временный» переезд длится три года. Не знаю, как я это выдержал. Но мы делаем все необходимое, чтобы выжить. Lo que no mata engorda, как я говорил своим дочерям, когда они хотели сдаться, – «Что вас не убивает, делает вас толще». Им не нравилась эта пословица, потому что все они хотели быть худыми. Americanitas, por fin[346]. Я пытался объяснить, что в наших бедных странах быть пухленькой – это хорошо. «Теперь мы в США», – напоминали они мне, как будто я мог об этом забыть.
Бьенвенида
– Así es la vida[347], Мануэль, много дождя и мало солнца. Я помню, что встретила вас прямо перед вашим отъездом в Канаду. Мы столкнулись возле больницы. Вы были влюблены и так счастливы, но в то же время грустили из-за предстоящей разлуки.
– У вас зоркий глаз, донья Бьенвенида!
– Недостаточно, чтобы увидеть, какой ливень печалей принесет в мою жизнь Эль Хефе. Мама, папа, Йойя – все они пытались меня предостеречь. Papa Dios[348] также поддержал их, послав грозу в ночь моей свадьбы. Но я не жалуюсь. Даже в изгнании были не только nubes y nieve[349]. Я часто вспоминаю те солнечные моменты, пытаясь пережить их заново…
Мы с Аристидом безумно влюблены друг в друга. Как два подростка! Я делаю популярную прическу «победные завитки», которая увеличивает мой рост на несколько дюймов, стройнею и начинаю более нарядно одеваться. Аристид не скупится на комплименты. Теперь я вижу, что меня красят не деньги, а счастье.
Мы планируем тихую свадьбу. Гражданскую церемонию, поскольку церковь вряд ли разрешит нам пожениться, когда я признаюсь, что разведена. Неважно. Церковь стала для меня не столько утешением, сколько тюрьмой. Как удержать необузданное сердце в загоне десяти заповедей? Я избавляюсь от многих ограничений. Возможно, жизнь в свободной стране кое-чему меня научила.
Каким-то образом о наших планах пронюхивает La Nación. В разделе светской хроники появляется короткая заметка: донья Бьенвенида, бывшая первая леди, собирается вступить в брак с пуэрториканцем Аристидом Рамосом, отставным сотрудником полиции Нью-Йорка. Мне тут же сообщают, что Одетта ко мне не приедет. Эль Хефе не хочет, чтобы его дочь воспитывалась в доме с другим мужчиной. Мне перестают выплачивать содержание. Мне придется съехать из дома, который записан на имя Эль Хефе.
«Переезжай ко мне», – предлагает Аристид. Но это решит только одну проблему, которую я считаю незначительной по сравнению с потерей моего ребенка. Он пробует зайти с другой стороны: «Тогда не станем жениться. Будем жить вместе. Никому не обязательно знать». Я печально качаю головой. Это не я наивна, а он, если думает, будто мы сможем утаить что-либо от Эль Хефе.
Выбор очевиден: жизнь с Одеттой и средства к существованию – немаловажное подспорье, поскольку у меня нет собственных денег, – либо тяжелая жизнь в изгнании с мужчиной: он никогда не сможет заполнить пустоту, которая останется, если я потеряю дочь. Эта дыра поглотит нас обоих и разрушит то счастье, которое мы могли бы подарить друг другу.
Аристид не желает мириться с моим решением. Он постоянно приходит ко мне домой под предлогом того, что я не отвечаю на его звонки и он обо мне беспокоится. «Ты делаешь только хуже», – говорю я, выпроваживая его за дверь. Искушение впустить его слишком велико, и я не могу рисковать. В конце концов Аристид исчезает, подобно диссидентам у нас на родине, которых увозят посреди ночи. Я опасаюсь, что агенты Эль Хефе устранили моего пылкого поклонника. Но от Сандриты и Челы я узнаю, что Аристид потерял одного из своих сыновей в Нормандии. Я пишу ему с соболезнованиями, но затем рву письмо. К чему усугублять его горе, напоминая еще об одной потере?
После того как я разрываю помолвку, ко мне присоединяется Одетта. Консул сообщает мне, что мы можем остаться в коттедже, но я больше не хочу жить в месте, полном воспоминаний об Аристиде. Сам город буквально пропитан его присутствием. Когда мне пришлось съехать из «Эссекс-хауса», консул предлагал перебраться в Канаду. Совершенно другая страна, шанс начать все сначала с моей маленькой дочкой.
Консул, похоже, испытывает облегчение от того, что я вернулась к этой идее. Без сомнения, он был бы счастлив от меня избавиться. Однако сначала он должен проконсультироваться со своим начальством на острове. Эль Хефе дает согласие на наш переезд: возможно, его радует идея отдалить друг от друга меня и моего бывшего возлюбленного.
Перед отъездом из Нуэва-Йорка я захожу попрощаться с доктором Бил и еще раз поблагодарить ее за все внимание. Я беру с собой свою девочку, чтобы похвастаться.
Доктор Бил интересуется, почему я переезжаю в Канаду. Кого я там знаю и чем буду заниматься? Я говорю, что несколько доминиканских семей живут в районе под названием Уэстмаунт, где монреальский консул уже нашел для нас с Одеттой дом рядом с хорошей школой и парком. Французский я выучила за годы, проведенные в Париже. Приятно будет сменить обстановку. Я оживленно болтаю, не называя истинной причины своего переезда.
Доктор Бил пристально вглядывается в мое лицо. Я вижу, что она сомневается, действительно ли я приняла это решение добровольно. Она заговаривает о докторе Крузе: «Помните того молодого врача, который помогал вас лечить?» Она собирается сказать что-то еще, но вдруг умолкает, словно вспомнив, что не должна выдавать какую-то тайну.
«А как же тот приятный мужчина, который дежурил у вашей койки, пока вы были в больнице?»
«Моей маме нельзя встречаться с парнями, – говорит Одетта. – И мне тоже», – добавляет она.
Доктора Бил, похоже, забавляет моя бойкая маленькая dueña[350]: «Неужели? И кто же, позволь спросить, установил это правило?»
Одетта смотрит на пожилую женщину так, словно та с луны упала.
«El Generalísimo[351], – отвечает она. – Мой отец. Когда я вырасту, мальчикам придется сначала спрашивать разрешения у папы». Она с достоинством кивает.
Когда мы целуемся на прощание, доктор Бил шепчет: «Вовремя же вы ее вернули».
На улице мы сталкиваемся с вами. На этот раз вы не убегаете, а тепло меня приветствуете.
«А это кто?» – спрашиваете вы, как будто не знаете. Даже в младенчестве Одетта была похожа на своего отца. Как убедились монахини в ее монастырской школе, у нее такая же сильная воля. Надеюсь, со временем я смогу мягкими уговорами укротить ее характер, чего мне так и не удалось сделать с характером ее отца.
«Одетта Альтаграсия Трухильо Рикардо, – на одном дыхании выпаливает она свое полное имя. – А вы кто такой?»
Ее смелость приводит вас в игривое настроение. «Я? Yo soy el aventurero»[352], – напеваете вы несколько строк из популярной песни. Мы несколько минут болтаем. Я спрашиваю о ваших экзаменах на получение лицензии. Здесь ваш иностранный диплом не может быть подтвержден. Доктор Бил задействовала все свои связи, но она не может изменить правила.
Вы добавляете, что у вас есть и хорошая новость. Вы встретили женщину и собираетесь жениться! Нет, не североамериканку, а доминиканку – вы уклоняетесь от вопросов о том, как ее зовут. Ее родители не спешат объявлять о помолвке, поскольку вам с вашей novia[353] придется подождать с женитьбой, пока вы не получите лицензию. Доктор Бил посоветовала вам попытать удачи в Канаде. Она договаривается с коллегой из Монреальского университета. Вы ждете ответа.
«Мы тоже едем в Канаду», – встревает моя самоуверенная дочь, прежде чем я успеваю сама вам об этом сообщить.
«Но я слышал, что вы купили дом в Куинсе. Что выходите замуж…»
Мой взгляд заставляет вас осечься.
«Все это в прошлом, – произношу я, покосившись на девочку, чтобы дать понять, что не могу говорить откровенно при ребенке. – Пожалуйста, навестите нас в Монреале. Консул даст вам адрес».
При упоминании о консуле ваше лицо напрягается.
«Да, непременно», – уклончиво отвечаете вы.
Я вижу, что вы скрываете не только имя своей novia. У вас есть причины сохранять инкогнито – причины, которые, вероятно, известны доктору Бил.
«Там очень холодно, – заявляет Одетта. – Вам понадобится теплая одежда».
«Сеньорита, если вы подарите мне улыбку, меня еще долго будет согревать ее тепло».
Одетта вскидывает свой маленький подбородок, проигнорировав комплимент. По дороге обратно в Куинс она расспрашивает меня о вас: «Кто это был, мама? Тот самый парень, о котором мне рассказывал папа?»
Я беру на заметку читать все ее письма на родину, прежде чем отправлять их.
Мануэль
Я невольно смеюсь при воспоминании об этой маленькой проказнице.
– Кстати о письмах… – Я продолжаю свой рассказ, который прервал на середине, чтобы донья Бьенвенида могла поведать мне свой. – В те три года, что я провожу в Канаде, мне служат опорой письма и открытки от Лусии. Несмотря на военное время, они приходят регулярно. Я перечитываю их снова и снова.
Позже я отдам своей дочери Альме коробку с письмами и открытками ее матери для книги, которую она хочет о нас написать. Но Лусия наложит вето на эту идею. «О своем отце пиши что угодно, но обо мне чтоб ни слова!» «Полно тебе, мами», – я пытаюсь урезонить ее. «Нечего меня уговаривать. Она раскопает каждый чертов секрет, переврет до неузнаваемости и разболтает всему миру». Это, безусловно, заставляет меня призадуматься.
Наконец, с канадской лицензией на руках, я прохожу аккредитационную комиссию в Нуэва-Йорке и воссоединяюсь со своей любимой. Мы справляем долгожданную свадьбу и поселяемся в маленькой темной квартирке с решетками на окнах, которая, как шутит Лусия, похожа на тюрьму. Вскоре ее шутки сменяются жалобами. Впервые в жизни ей приходится ограничивать себя в тратах и довольствоваться моим заработком. Она тоскует по родине и устает от необходимости убирать и готовить («Переваривать и пережаривать», – однажды, и только однажды, рискую пошутить я) – прислуги у нее нет. Когда она беременеет, напряжение нарастает.