Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 34)

Ощущение сдавленности в груди проходит подобно тому, как трескается лед на озерах в теплые весенние дни в Канаде. Я разворачиваю машину и еду обратно в мотель; я захожу в темный номер и забираюсь в постель; моя жена ворочается, но не просыпается.

Альма и ее сестры

Сестры Альмы дотягивают до последнего, прежде чем ей позвонить. Они едут! Билеты уже куплены – недешево, поскольку они все трое были свободны только перед самой пасхальной неделей. Чем же все они так заняты на пенсии? Альма знает, что лучше не спрашивать.

– Молоту нужно с нами встретиться, – объясняет Пьедад. Юрист их родителей завершил оформление всех документов: наследственное имущество разделено, отдельные свидетельства о праве собственности оформлены. Но у Мартильо есть последний маленький вопрос, который им нужно решить.

– Снова-здорово. Что на этот раз?

– Поговорим, когда приедем.

Альма и так слишком долго откладывала их визит. По крайней мере, теперь у нее есть собственная касита, которая обеспечит ей хоть какое-то уединение. Она слишком мала для гостей – впрочем, никакого места не хватило бы, чтобы вместить ее неугомонных сестер. Как бы то ни было, они все равно предпочитают пляжный домик – прямо у океана, со штатом прислуги, включающим в себя служанку, которая готовит. Будучи представительницами меньшинства в Штатах, они не прочь пожить на острове как привилегированная элита – меньшинство другого рода.

Когда Альма объявляет Филомене, что на следующей неделе, к началу Semana Santa[359], прилетят ее сестры, лицо смотрительницы озаряется улыбкой: «Как хорошо, что у доньи есть hermanas»[360].

На дворе уже апрель, но в Вермонте, где Альма жила раньше, все еще лежит снег. Она покачивает шар, чтобы продемонстрировать, как это выглядит. Две женщины смотрят, как кружатся снежинки, и прислушиваются к метели голосов. В ветреную погоду, в определенное время суток, ветерок доносит издалека глухой гул транспорта, перемежаемый сиренами и гудками, устанавливающими приоритет: уступи дорогу. Дай мне проехать. Я больше тебя. Если прислушаться повнимательнее, за рокотом дорожного движения и шумом баррио можно расслышать их – диаспору персонажей, возвращающихся к пеплу своих черновиков.

У Альмы есть особая просьба: «Я была бы признательна, если бы ты не упоминала о голосах при моих сестрах». Филомена заверяет хозяйку, что она не сплетница. Она не добавляет, что именно так дьявол распространяет свою ложь, поскольку не хочет оскорблять сестер доньи Альмы.

На следующий день, когда Альма прогуливается по участку, у нее звонит телефон. На экране высвечивается имя Пьедад. Альма берет трубку: «Где вы?»

– А сама как думаешь?! Здесь, на пороге! Что это, черт возьми, за место такое? Кладбище? Ты же вроде говорила, что это сад скульптур. И эта хреновина не работает. «Расскажи мне историю»?! – Пьедад передразнивает голос из интеркома. – Кончай страдать ерундой. Впусти нас, ладно? – Она вешает трубку, прежде чем Альма успевает ответить.

Альма тоже чувствует раздражение. Ей никогда не нравились сюрпризы. В детстве ее самой нелюбимой игрушкой был чертик из табакерки. Она не спеша идет к воротам, не обращая внимания на телефон, когда тот снова начинает звонить. Проходя мимо каждой могилы, она слышит строки из старых стихов, фразы из рассказов, отрывки из заброшенных романов. Она думала, что если сожжет и закопает все эти рукописи, то со временем они замолчат. Но они исчезают только для того, чтобы вернуться, и витают в воздухе, словно желая быть рассказанными.

Сразу за воротами у обочины стоит такси. Ее сестры машут водителю на прощание и поворачиваются к Альме, не уверенные в том, какой их ожидает прием.

– Убежище! Утешение! Милосердие![361] – приветствует их Альма. Почему, ну почему родители назвали их, как персонажей из аллегории? Каждый раз, когда они об этом спрашивали, мами отвечала: «Спросите своего отца», а тот отправлял их обратно к матери. Их связывал круговорот таинственности.

– Душа, Душа, Душа! Ты действительно рада нас видеть?

Конечно, она рада. Охваченная нежностью, Альма заключает их в объятия, желая защитить от худшего, что есть в ее натуре.

– Но почему вы не предупредили, что приедете сегодня?

– Чтобы ты от нас сбежала? Еще чего!

Истинность их слов заставляет Альму склонить голову, чтобы они не увидели подтверждение на ее лице.

Консуэло с любопытством разглядывает интерком. Она раз за разом нажимает кнопку. Расскажи мне историю. Расскажи мне историю.

– Как эта чертова штуковина вообще работает?

Альма вздыхает, стараясь подавить раздражение:

– Нажимаешь на кнопку один раз. И рассказываешь историю.

«Проще некуда», – не добавляет она.

Консуэло наклоняется, прикладывая ухо к коробочке, как будто интерком – это ракушка и в ней она услышит шум моря.

– И всем удается войти?

– Нет, не всем. Не все истории подходят.

Ампаро не может удержаться от колкости:

– Я думала, что чемпионка по рассказыванию историй у нас ты и что устная культура – это большой стол, накрытый для всех… Ты вроде бы называла это народной словесностью?

Альму слегка удивляет, что Ампаро об этом помнит. Возможно, сестры все же ее слушают.

– Проблема в том, что многим кажется, будто у них нет своей истории, – объясняет она. – Поэтому они рассказывают вам заготовленный сюжет из мыльной оперы или какую-нибудь импортную диснеевскую чушь, которую вы, по их мнению, хотите услышать. – Это напоминает Альме о том, как ее студенты жаловались, что им не о чем писать, и сдавали какой-нибудь предсказуемый, избитый сюжет из ситкома или фильма.

– Ну-ка, какую историю мы можем рассказать, чтобы войти? – Консуэло вертит бедрами, глаза ее озорно поблескивают. – Как насчет того случая, когда Сестра По Духу сболтнула соседу-генералу, что у папи есть пистолет, и нас всех из-за этого чуть не убили?

У Пьедад есть вариант получше: история о том, как Альма спала с тем парнем в колледже, а папи об этом узнал. Пьедад пускается в пикантные вымышленные подробности. Она в ударе.

– Ладно, девочки, хватит, пошли. Можете не заморачиваться, – добавляет Альма. – Для вас, моих сестер, вход бесплатный, – величественно говорит она, отступая в сторону и с поклоном приглашая их войти.

– Подожди! – Консуэло продолжает дурачиться с коробочкой. – Так кто слушает и решает?

– А ты как думаешь? У меня ведь нет сотрудников.

На самом деле у нее есть Фило. Альма попросила смотрительницу добавить к ее слушательским обязанностям дежурства у интеркома. Нередко они отключают его, за исключением определенных часов.

– Пошли? – повторяет она, на этот раз без поклона.

Сестры проходят в ворота, волоча за собой чемоданы на колесиках.

– Что тут происходит? – спрашивает Пьедад, оглядываясь по сторонам. – Ты сама их сделала?

– Их создала моя подруга Брава, помните, я вам о ней рассказывала? Она сделала их, чтобы пометить, где я закопала свои истории, – объясняет Альма. – Кроме того, люди могут заказать копии всего, что захотят.

Ампаро вздыхает:

– Это так печально. Подумать только, что ты потратила на все это много лет.

Альма пожимает плечами:

– Чем еще я могла бы заниматься?

– Может быть, мы бы чаще виделись. – Очень мило со стороны Консуэло.

Они приехали сюда прямо из аэропорта, так как хотят заскочить в контору Мартильо.

– Он пытался с тобой связаться. Говорит, ты никогда не берешь трубку. В общем, он хочет встретиться со всеми нами вместе. – Последнее слово Пьедад произносит с нажимом на случай, если Альма опять примется за свое.

– Он объяснил вам, в чем дело? – По опыту Альмы, юристы всегда тянут волынку, чтобы содрать с клиентов побольше.

– А то! – Пьедад, младшая дочь в семье, выдерживает паузу, наслаждаясь редкой возможностью поделиться горячей новостью. – Прежде чем распределять средства и разделять наследство папи, ему нужно узнать, как мы хотим поступить с автоматическими ежемесячными выплатами на другой счет. Я спросила, как зовут владельца этого счета, и, представь себе, он заявил, что не имеет права назвать имя! Не имеет права сообщить нам, куда уходили наши деньги! – возмущается Пьедад.

«Деньги папи», – думает Альма, но не произносит этого вслух, чтобы не устроить на своем участке пожар, который не смогут потушить даже Флориан и bomberos[362].

– Мне удалось вытянуть из него только то, что это ежемесячные выплаты, которые папи назначил без каких-либо распоряжений об их прекращении. Наверное, из-за маразма папи забыл за собой прибрать. А может, нарочно оставлял следы, ведущие к своему тайному «я», которое никогда не раскрывал.

Ко множеству накопившихся у них неотвеченных вопросов прибавились новые. И Альма больше не сочиняет небылицы, чтобы заполнить пробелы.

Увидев дом Альмы, сестры охают и ахают. Какая прелесть. Вылитая традиционная касита времен их детства.

– Здесь живет твоя смотрительница?

– Здесь живу я, – прямо отвечает Альма. – И, пожалуйста, не начинайте, соседи меня оберегают. Здесь я в большей безопасности, чем в каком-нибудь огромном доме, по которому видно, что там живет кто-то, кого стоит похитить или ограбить.

Сестры качают головами: им предстоит непростая спасательная миссия. Лучше отправиться к Мартильо прямо сейчас, пока в его конторе не закончился рабочий день. Завтра пятница, а на следующей неделе, Semana Santa[363], у всех будут праздничные выходные. Они забираются в пикап, восхищаясь тем, что Альма наконец-то купила машину, о которой всегда мечтала. Она позволяет себе то, в чем всегда себе отказывала, и неважно, что это странные antojos[364]: обшарпанный красный пикап, кладбище. По дороге к воротам сестры указывают то на одно, то на другое надгробие: гигантские очки, увеличивающие травинки; урну, наполненную птичьим пометом; лицо, чьи губы зашиты словами, а щеки залиты слезами; ножницы, рассекающие воздух острыми лезвиями; снежный шар с бушующей метелью внутри.