Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 36)
Благослови его Господь, он думает, что может облегчить боль своей матери! Sana, sana, culito de rana[380]. Проще простого. Если бы ее сын только знал, какие демоны бродят у нее в голове, врываясь в ее мысли, в ее сны, из-за чего она просыпается с криком. Ее сокамерницы жаловались. Но Перла не хочет отнимать у него иллюзию, будто он способен помочь. Она уже лишила одного мальчика самого необходимого.
Перла не получала ни весточки от Хорхе, но из слов Пепито заключила, что ее второй сын поддерживает своего отца, о котором Пепито также не упоминает. Перла не винит ни Хорхе, ни мужа. Она и сама не хочет иметь с собой ничего общего.
Пепито старается ее подбодрить. Дело идет на лад. По всей вероятности, скоро Перлу депортируют и передадут доминиканским властям, чтобы те наказали ее способом, который установит их судебная система.
– Я тоже поеду, так что не бойся, – добавляет Пепито.
Владельцы их многоквартирного дома выселили его родителей. Собирая вещи, он нашел первую книгу, которую ей подарил. Он показывает ей маленькую книжку в мягком переплете. Ее сын, похоже, забыл о жуткой картинке на обложке: мужчина, держащий в руке отрубленную голову. Перла вздрагивает.
– ¿Qué, Mamita?[381] Тебе нравится эта книга, помнишь? – Пепито выбирает историю и начинает читать ей вслух.
Перле трудно сосредоточиться, ее преследуют ужасные воспоминания. Но постепенно история захватывает ее. Она слушает, чувствуя облегчение, поддержку в своем горе. Другие тоже страдали. Другие совершали злодеяния, выжили и рассказали о них.
Мануэль
– Мне тяжело рассказывать эту часть своей истории, донья Бьенвенида. Я должен попросить вас не повторять ее. Мне стыдно за то, как ужасно я себя вел.
– Мой рот на замке, – заверяет она.
– Моя жена и дочери замечают, что я стал отстраненным. «Земля вызывает папи, Земля вызывает папи, – дразнятся они. – Похоже, на Альфе Календа жизнь бьет ключом!»
Если бы они только знали.
Мои дочери удовлетворяются объяснением, что их отец, как обычно, необщителен. Папи – взрослый человек. Он сам за себя отвечает. Им нужно жить своей жизнью. За все эти советы, любезно предоставленные их психотерапевтами, плачу я.
Но у Лусии чуткий нюх. Она начинает ревновать. Подслушивает мои телефонные разговоры. Вскрывает адресованные мне письма, которые приходят к нам домой. Она научилась водить, и я купил ей шикарную машину, чтобы ей никогда не приходилось одной добираться на метро после ночных встреч. Однажды утром она отправляется в представительство, но я замечаю, что она кругами объезжает квартал. Серебристый «Мерседес» следует за мной до Бруклина – что ж, мне не нужно быть агентом Службы военной разведки Эль Хефе, чтобы сообразить, что к чему.
В конце концов моя жена успокаивается. К тому же мир не дает ей скучать. Ее назначили членом специального комитета по правам женщин, и она постоянно путешествует, выступая на конференциях в Вене, в Копенгагене, в Мехико, однажды даже в Китае, где ей предстоит произнести речь. «Можешь полететь со мной, но, думаю, тебе будет скучно. Я весь день буду на собраниях». Дежурное приглашение, включающее в себя причины для отказа.
Обычно я бы ухватился за такой шанс, даже если бы знал, что буду чувствовать себя актером массовки, ее слугой. Но у меня тоже есть рыба на крючке. Мне приходит в голову, что меня тянет к Татике отчасти от обиды на невнимание жены.
«И что мне делать в Пекине, переворачивать страницы твоей речи? – спрашиваю я в ответ. – Сидеть с ничтожествами за маленьким столиком, пока ты, восседая на возвышении, общаешься с мировыми лидерами?»
Она смотрит на меня с такой болью, что мое сердце разрывается от любви к ней.
«Бабинчи, – в знак нежности она называет меня моим детским прозвищем. – Ты же знаешь, если бы ты захотел, я бы все это бросила. Но мне тоже нужно чем-то заполнить свою жизнь. У тебя всегда была твоя профессия. Я ведь не жалуюсь, когда ты поздно возвращаешься домой или работаешь по выходным, правда?»
Я опускаю глаза, боясь выдать свою постыдную тайну. «Я не сделал ничего плохого», – твержу я себе. Я не выходил за рамки дружеских разговоров, но не могу отрицать, что Татика меня привлекает.
В первые несколько дней после отъезда Лусии я сразу после работы ухожу домой, оставив на своем столе записку для Татики. По утрам я нахожу листок на том же самом месте, с виду нетронутым, непрочитанным. Наконец я спрашиваю Линду, не меняла ли она график работы уборщицы.
«Я только сказала ей, чтобы приходила почаще, как вы и просили».
В тот вечер я задерживаюсь допоздна, чтобы развеять сомнения. Я смотрю, как она входит, вид у нее усталый и унылый. И снова она вздрагивает, когда я шагаю ей навстречу, чтобы поздороваться. После первоначальной теплой улыбки она говорит, что ей, пожалуй, пора приниматься за работу. Мой кабинет она оставит напоследок.
«Сегодня без сладостей?» – шучу я, чтобы разрядить обстановку.
«Те, что я оставила в холодильнике, испортились». Ее голос дрожит. Взяв себя в руки, она спрашивает: «Я тебя чем-то обидела?»
«С чего ты решила? Разве ты не читала мои записки?» Пусть они и были лживыми, у меня хватило вежливости каждый вечер сообщать ей, что я занят. Приемы, встречи, мероприятия – все эти отговорки, как будто это я, а не Лусия так востребован.
Она медленно качает головой: «Нет, я их не видела».
В тот вечер, дождавшись, пока Татика освободится, я приглашаю ее на ужин в доминиканский ресторан в Вашингтон-Хайтс, где меня никто не знает. Официант принимает нас за семейную пару. Мы смеемся над его ошибкой. Это заведение – маленький кусочек острова: на стенах развешены флаги и плакаты с изображением наших пляжей, на столе стоят зубочистки, меню написаны на испанском. «Что будешь есть?» – спрашиваю я Татику, изучая огромное пластиковое меню.
«То же, что и ты», – отвечает она. Я предполагаю, что она следует моему примеру, не желая выбирать что-то дорогое, чтобы не показалось, будто она злоупотребляет моей добротой. «Заказывай все, что хочешь, – уговариваю я ее. – Считай это премией за твою хорошую работу». Я указываю то на одно, то на другое блюдо в меню, испытывая ее, поскольку начинаю понимать, что к чему: непрочитанные записки, скромный отказ заказать по меню. Татика, вероятно, неграмотна. Многие мои пациенты не умеют читать и писать, и не только по-английски. Мое желание ее опекать лишь возрастает.
После нескольких стаканчиков я снова завожу разговор о ее семье, оставшейся на родине. Я о стольком ей рассказал, и ее скрытность начинает меня беспокоить. Это напоминает мне жалобы моих дочерей на то, что я – закрытая книга. «Расскажи мне о своем кампо. У тебя все еще есть там родня?»
Когда она не отвечает, я тоже замолкаю.
«¿Y qué te pasa?[382] – спрашивает она и берет меня за руку, переступая очередную границу. – Что ты хочешь знать?»
«Все, что ты от меня скрываешь».
Она отпускает мою руку, словно отбрасывая сдержанность, делает глоток рома с колой и начинает свой рассказ: как в четырнадцать лет ее похитил взрослый мужчина из ее кампо; как он избивал ее, когда напивался, как она терпела долгие годы, пока в конце концов не сбежала в столицу, где устроилась служанкой в богатую семью. В одну из своих поездок в Нуэва-Йорк, где у них была квартира, они взяли ее себе в помощь. В ночь перед их отъездом обратно на остров она улизнула. Через несколько недель срок действия ее временной визы истек, но ей удалось найти работу и жилье с другими dominicanos[383], у которых также не было papeles[384]. Так она и пробавляется уже больше двадцати лет. Она слышала, что американский президент, возможно, простит иммигрантов без документов и разрешит им остаться здесь.
«Но разве ты не хочешь вернуться на родину? Ведь ты здесь совсем одна».
На лице Татики появляется страдальческое выражение, напоминающее мне Лусию. В уголках ее глаз выступают слезы. Я протягиваю руку, чтобы промокнуть их. Наш официант держится от нас на расстоянии, дожидаясь возможности убрать наши тарелки. Он, по-видимому, думает, что нам нужно уединение: наверное, муж разбивает сердце своей жены. Мне снова на мгновение кажется, что за столом напротив меня сидит Лусия.
«Прости меня. – Я говорю это обеим женщинам. Но тянусь к рукам Татики. – Может быть, я смогу помочь тебе с документами, чтобы ты могла безопасно летать туда-обратно».
Ее лицо проясняется.
«Я была бы очень благодарна. Я буду убирать у тебя в офисе бесплатно, исполню любой ваш antojo[385], чего бы вы с женой ни пожелали в качестве оплаты». При последнем предложении глаза у нее загораются, как когда я узнаю английское слово, обозначающее чувство, знакомое мне только по-испански. Interés. На ее лице отражается интерес.
Я качаю головой: «Мне не нужно ничего взамен. Это то, что мы делаем. Мы помогаем друг другу».
Она целует мне руки в знак благодарности, но я подозреваю, что от привлекательной женщины в таких обстоятельствах это еще и приглашение. Она подтверждает мои подозрения, спросив, не хочу ли я поехать к ней.
Моя жена на другом конце света, в Китае. Меня ждет пустой дом. Если я позвоню дочерям, то наткнусь на автоответчик. Мне всего лишь хочется с кем-то поговорить, развеять одиночество. Но идти к ней в комнату в квартире, которую она снимает с другими доминиканцами, слишком рискованно. Среди них есть мои пациенты. Я знаю своих соотечественников. Это может дойти до моей жены. Мне не нужны проблемы. Теперь, когда в наших отношениях наступил переломный момент, меня заставляет нервничать даже то, что мы находимся в ресторане, принадлежащем dominicanos. Я перебираю места, где мы могли бы встречаться, варианты алиби, которое я мог бы себе обеспечить.