Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 37)

Я мыслю как негодяй, превращаясь в своего отца.

«Доктор, я позволила себе лишнего, perdóneme»[386]. Татика снова переходит на «вы». На ее нежной смуглой коже румянец незаметен, но по ее лицу разливается притягательное сияние. Сияние, которое заслуживает поцелуя в лоб, каким я мог бы одарить своих девочек. И, будь она на несколько лет помладше, эта женщина действительно годилась бы мне в дочери. Наверное, лучше закончить вечер прямо сейчас. «Уже довольно поздно», – говорю я ей.

Но уже слишком поздно.

Я подвожу ее домой, но, прощаясь, мы бросаемся друг другу в объятия, целуемся, ласкаемся и, опьяненные собственным безрассудством, в конце концов перебираемся на заднее сиденье, как подростки. После этого я испытываю одновременно восторг и ужас. То, что я открыл врата возможностей и впустил невозможное на этом этапе своей жизни, кружит мне голову.

На следующий вечер мы встречаемся в моем кабинете. Позвольте мне лишь сказать – и простите меня, донья Бьенвенида, за то, что вынуждаю вас это слушать, – что у смотровых столов есть множество применений.

Вернувшись из поездки, жена спрашивает, как я справлялся.

Я пожимаю плечами: «Нормально», но, вопреки обыкновению, не добавляю: «Я ужасно по тебе скучал».

«Я по тебе скучала», – испытующе произносит она, наблюдая за мной.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в лоб, как Татику. Меня окатывает волна стыда. Я вел себя как sinvergüenza[387]. И все же, и все же я поступил бы так же, представься мне возможность, которая будет представляться и которой я буду пользоваться снова и снова.

Каждый раз, когда моя жена уезжает из города, мы с Татикой вместе ужинаем и проводим часть ночи. Забавно, но, чтобы уменьшить свою вину, я накладываю на себя маленькие ограничения. Я могу иметь отношения с женщиной, но спать должен в собственном доме. Я должен просыпаться в постели, которую делю с женой, даже когда ее там нет. Мне нельзя приглашать Татику в рестораны, куда я водил Лусию или где одного из нас могут узнать. Пока я держу связь с Татикой в той части своего мозга, где расположена Альфа Календа, я могу до некоторой степени даровать себе моральную амнистию.

Мне больно рассказывать эту историю, донья Бьенвенида. Надеюсь, вы меня простите.

– Не забывайте, Мануэль, нам всем есть в чем каяться. – Ее доброта трогает меня до слез. Она цитирует молитву Господню: – «Мы должны прощать других, если сами хотим получить прощение».

Мне остается только гадать, в чем именно кается Бьенвенида.

Она отвечает на мой невысказанный вопрос с проницательностью, обретенной благодаря тому, что мы делимся своими историями. Я заметил, что нам все чаще и чаще случается проникать в мысли друг друга.

– Я была трусихой, намеренно слепой, – признается она. – Как вы знаете, я также совершила грех отчаяния.

– Хотел бы я, чтобы это были мои грехи.

– Вам, Мануэль, они кажутся такими мелкими, но для меня они огромны. Мы грешим, потому что такова наша природа.

– И все-таки, донья Бьенвенида, мне стыдно во всем этом признаваться. Как я мог так жить?

– Многие мужчины заводят такие… связи, – говорит Бьенвенида, исходя из своего грустного опыта. – У Эль Хефе их были десятки. – Она осекается, возможно, поняв, что мне не хотелось бы, чтобы меня сравнивали с ее бывшим мужем. Но она права. Мое поведение было не менее жестоким и эгоистичным. – Вы не первый и не последний, кто разбил сердце женщины.

– Если бы дело было только в этом, – говорю я.

Альма и ее сестры

Контора Matos, Martínez & Martillo расположена в престижном районе, между художественной галереей ¡Mira! и пекарней Patisserie Pati.

С чего бы кому-то называть repostería[388] patisserie[389]? В испанском языке есть вполне подходящее слово для пекарни. Пьедад говорит, что чувствует, как растет чек конторы, а вместе с ним и ее кровяное давление.

– Если бы у меня был молот[390], – напевает она. Консуэло подхватывает песню, а Ампаро создает звуковые эффекты, отбивая ритм на приборной панели.

– Девочки, лучше придержите языки, – предостерегает Альма. – Давайте не будем отвлекаться, если хотим выбраться оттуда, не разорившись. Просто «да», «нет» и «где нам подписать?». Обсуждения, байки из жизни – все это стоит денег. Помните прошлый раз?

Когда папи был еще жив, сестры встретились с Мартильо по поводу наследства их покойной матери. Мартильо упомянул, что поддерживает недавнее постановление, лишившее гаитянцев, рожденных в стране, права на гражданство, на что Ампаро разразилась тирадой о правах человека – и, черт возьми, ее праведность обошлась им всем втридорога! Можно подумать, Молот к ней прислушается.

Шикарное офисное здание – сплошь обтекаемые линии, сталь и стекло – напоминает промышленное предприятие, где правосудие производится на заказ для тех, кто может себе его позволить.

Охранник у въезда на парковку, похоже, не уверен, стоит ли поднимать шлагбаум и пропускать старый пикап Альмы в охраняемое сообщество «Ауди», БМВ и «Мерседесов». Некоторые из них урчат, как объевшиеся кошки, пока шоферы дремлют в комфортных кондиционированных салонах. Наконец охранник машет им, чтобы проезжали, ведь они всего лишь кучка mujerotas[391]. Что плохого они могут натворить?

Входная дверь заперта; интерком запрашивает только их имена – свои истории они могут рассказать внутри. В приемной пахнет духами и сигарным дымом. Стеклянный журнальный столик украшен эффектной композицией из стрелиций. Консуэло проверяет листья на ощупь. «Фальшивки», – провозглашает она, слава богу, по-английски.

Молодая секретарша с внешностью королевы красоты смеривает их оценивающим взглядом: на этот раз подозрения вызывает не автомобиль, а их наряды – мятые хлопковые туники, свободные брюки и биркенштоки[392], а не дизайнерские шелковые костюмы и туфли на шпильках, которые носят доминиканские доньи. Она провожает их через лабиринт коридоров в темную, отделанную деревянными панелями комнату для переговоров. Входит служанка в серой униформе с подносом кофе и виновато качает головой, когда Консуэло спрашивает, нет ли у нее чего-нибудь покрепче.

– Рад снова вас видеть, – приветствует их, входя, licenciado[393] Мартильо, мужчина средних лет с черными волосами, подернутыми сединой, и стройной фигурой тореадора. Его красота была бы неотразима, не будь он их ушлым юристом. Учитывая колючую манеру общения Пьедад и то, что Альма игнорировала его голосовые сообщения, они ожидали холодного приема. Но Мартильо, словно не ведая, какого они о нем мнения, принимается с восторгом рассказывать об их покойных отце (un caballero[394]) и матери (una mujer ejemplar[395]) и о том, какой привилегией и честью для него было вести дела la familia[396] все эти годы.

Сестры обмениваются взглядами, полными подтекста.

Мартильо рекламирует свою контору как двуязычную, но из опыта предыдущего взаимодействия сестры так и не получили подтверждения, что он действительно понимает их распоряжения. Сами посудите: прошло почти два года, а наследство их отца все еще не оформлено. Пьедад уже бесчисленное множество раз объясняла Мартильо – и в доказательство у нее есть распечатанные электронные письма, – что недвижимость должна быть разделена таким-то образом, права собственности должны быть переданы наследницам, все счета закрыты, средства разделены между сестрами – и конец истории.

«Это сложно», – отвечал Мартильо: у их отца было двойное гражданство, а законы здесь и там часто противоречат друг другу. Чтобы уладить такие моменты правильно и в дальнейшем не столкнуться с проблемами, нарушениями законодательства, штрафами и, возможно, тюремными сроками, требуется время. Он перечислил впечатляющее количество рисков.

Однако сегодня он рад сообщить, что их юридические отношения близятся к завершению. Все сестры надувают губы – Мартильо не замечает иронии. Окончательные свидетельства о праве собственности на недвижимость готовы. Он звонит по внутренней связи секретарше Валентине, чтобы та принесла четыре документа. Тем временем все счета были закрыты, за исключением данного конкретного счета на имя их отца, который также будет закрыт, как только дочери решат вопрос о ежемесячных выплатах. Если они захотят их продолжить…

– Ни в коем случае, – обрывает его Пьедад. – То есть с какой стати, если вы даже не говорите, кто именно получает деньги?

– Я не вправе назвать вам имя. – Мартильо показывает им свои ладони в доказательство того, что это не в его власти. – Таковы были распоряжения вашего отца.

– Тогда мы прекращаем выплаты. – Пьедад смотрит на своих сестер.

– Естественно, – соглашается Консуэло.

– Нет талона – нет стирки, – одобряет Ампаро, но Мартильо не понимает этого выражения.

Они поворачиваются за подтверждением к Альме. «Не так быстро», – всем своим видом говорит та. Три сестры сверлят ее взглядами, как бы предупреждая: «Только посмей разрушить единый фронт!»

– Господин лиценциат, не могли бы вы хотя бы рассказать нам, в чем тут дело, не упоминая имен и личной информации? – вежливо просит Альма. Мами учила, что так можно добиться желаемого.

– Я и сам не уверен, – отвечает Мартильо. – Я не вмешиваюсь в личные дела своих клиентов, если только это не связано с какими-то незаконными действиями. Но продолжение подобных распоряжений после смерти совершенно в рамках закона. Однажды у меня был клиент…