Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 39)

Упрек в моем голосе заставляет смотрительницу притихнуть. Возможно, она боится, что, если будет меня донимать, я откажусь держать ее коробку в секрете.

– Мне продолжать? – спрашиваю я более мягко.

– Да, пожалуйста, – говорит Бьенвенида. Все это время она слушала. Теперь она тоже в воображении смотрительницы. Мы оба – действующие лица этой истории.

– Как я уже говорил, проходят месяцы. Я начинаю нервничать по поводу наших встреч в офисе. Однажды, выйдя из офиса поздно вечером, я вижу серебристый «Мерседес» Лусии. Она жмет на гудок, смеясь над моим потрясением.

«Что ты здесь делаешь?» – спрашиваю я, вглядываясь в ее лицо. Не думаю, что она что-то знает.

«Что значит, что я здесь делаю? Завтра у нас годовщина. (Так и есть, и она уже была в моем мысленном календаре: если быть точным, тридцать третья.) Я подумала, что мы могли бы отпраздновать сегодня, ведь завтра вечером у меня прием. Кстати, Татика сегодня убирается? Я хочу заказать на закуску две дюжины пастелитос и кипес. Я звонила ей, но она не брала трубку». Взгляд жены скользит мне за спину, и ее лицо озаряется улыбкой: «Как вовремя. Татика!» – зовет она. Как раз в этот момент Татика выносит мусор. Ей говорили, что делать этого нельзя: наркоманы разрывают мешки, думая, что внутри шприцы. В дни вывоза мусора секретарша высматривает мусоровоз и выносит мешки только после того, как он подъезжает. Уже не впервые я замечаю, что Татика больше не следует моим указаниям.

Я начинаю подсчитывать маленькие вольности, которые Татика, будучи незамужней женщиной, может себе позволить, а я не могу, требования, которые она выдвигает, настаивая на том, чтобы мы ходили в места, бывать в которых небезопасно. Чем закончится эта история? Я не хочу причинять боль своей жене. Иногда только угроза потери заставляет нас осознать, как сильно мы кого-то любим: мне невыносима мысль о жизни без Лусии. По правде говоря, я был счастливее с Татикой, когда мы просто обменивались историями.

Я начинаю придумывать отговорки: в эти выходные я уезжаю навестить ту или другую дочь. Мне нужно сопровождать жену на прием. С моей помощью Татика сняла собственную маленькую квартирку-студию, где мы можем проводить время только вдвоем. Мне слишком тяжело подниматься по лестнице. Я ссылаюсь на усталость. Мне скоро шестьдесят пять. Я жалуюсь на здоровье, чего никогда не делал. Мы должны перестать. Но каждый раз, когда я поднимаю эту тему, Татика разражается рыданиями. Она становится все более требовательной и смелой, и я все чаще улавливаю в ее требованиях намек на угрозу.

Однажды вечером, вскоре после того, как за мной неожиданно заехала жена, Татика объявляет, что хочет сделать тест на беременность.

«Зачем?»

Ей, вероятно, кажется, что со стороны мужчины, у которого есть любовница, к тому же врача, глупо задавать такой вопрос.

«Adivina, adivinador!»[405] – наглым тоном отвечает она, подбоченясь. Угадай.

Я не в настроении играть. Есть кое-что, чем я не делился с Татикой, потому что мне стыдно в этом признаваться, как будто я кастрирован: много лет назад мне сделали вазэктомию, когда, после четырех дочерей и таблеток, которые вызывали у нее тошноту, Лусия настояла, чтобы пришла моя очередь. Я рад, что сейчас у меня есть этот козырь в рукаве. Если Татика действительно беременна, в чем я сильно сомневаюсь, значит, она мне изменяет. В тот момент мне и в голову не приходит, что я поступаю точно так же с Лусией.

«Если ты считаешь, что беременна, лучше расскажи об этом отцу».

«Но отец – ты», – настаивает она, заливаясь слезами.

Я чувствую укол жалости к этой женщине, рыдающей в моих объятиях, которой не к кому обратиться, хотя вообще-то у нее есть по крайней мере еще один любовник – отец ребенка, которого она якобы носит. Я продолжаю стоять на своем: «Он не может быть моим. Если понадобится, мы можем провести тест ДНК».

Плачущая Мадонна превращается в фурию. «Думаешь, я всего лишь твоя игрушка? – кричит она. – Просто запомни: эта игрушка умеет говорить!»

Как выражаются мои дочери, Татика – заряженное ружье, которое может выстрелить в любой момент. Я не знаю, что делать, с кем поговорить. У меня никогда не было близких друзей в этой стране. На работе все либо мои подчиненные, либо пациенты, я перешел эту границу только с Татикой. Я знаю, что произойдет, если я признаюсь Лусии. Моя жена не из тех женщин, которые прощают предательство. Меня ждет горькая старость.

Так получилось, что у меня есть двое знакомых, которые регулярно приходят ко мне в офис за платой за «крышу». Я говорю им, что мне нужна услуга. Знают ли они кого-нибудь из иммиграционной службы? У меня есть конфликтная сотрудница-нелегалка. Я бы предпочел, чтобы то, что я доложил о ней, осталось в тайне, поскольку у многих моих пациентов нет документов, и, если они узнают, что их врач нарушил конфиденциальность и кого-то сдал, это их отпугнет. «Не проблема, доктор», – заверяют они меня. Они записывают всю информацию и через несколько дней сообщают, что рейд состоялся, нелегалка задержана и вскоре будет депортирована. На всякий случай я меняю замки на дверях офиса.

Узнав, что Татика благополучно репатриирована, я договариваюсь через своего юриста о ежемесячных выплатах при условии, что она будет хранить молчание. Но, как и все, чья совесть нечиста, я живу в страхе разоблачения, тем более что с возрастом мои дочери проявляют все больше любопытства к моему прошлому. За эти годы я воздвиг стену молчания, которую они не могут преодолеть. Если я что-то и рассказываю, то повторяю те же старые истории, которые, как они жалуются, они слышали миллион раз. В последние годы моей жизни эти повторения и мое долгое молчание убеждают их, что я, как и их мать, впал в деменцию, распространенный недуг на нашем острове. Только Альма упорно пытается пробиться сквозь стену моего вымышленного «я», засыпая меня вопросами. Она, вероятно, подозревает, что по другую сторону кроется нечто большее.

«Ты его мучаешь, – ругают ее сестры. – Разве ты не видишь, что он ничего не помнит?»

Напоминания о том, чего я не могу забыть и что не могу себе простить, действительно мучительны. Иногда передо мной возникает лицо Татики, и я, не в силах сдержаться, зову ее по имени.

Альма и ее сестры

Рано утром следующего дня Альма заезжает за сестрами в пляжный домик, чтобы отправиться с ними в двухчасовую поездку. Контора Matos, Martínez & Martillo открывается в девять, после чего Валентина, подкрасив губы и нанеся на ногти последний слой лака, приступает к отправке факсов. Вчера, провожая их до двери, Мартильо объяснил процедуру. Поздним утром региональный банк в Игуэе наконец получит разрешение головного офиса в столице на закрытие счета. Чем раньше они доберутся до Игуэя, тем больше у них будет шансов раздобыть желаемую информацию. Ранние пташки – это, как правило, работники низшего звена с маленькой зарплатой, привыкшие выполнять приказы вышестоящего руководства и требования клиентов.

Альма застает своих сестер все еще в постели, раздраженных тем, что их разбудили посреди ночи.

– Сейчас не середина ночи, – сообщает она им, отдергивая шторы в качестве доказательства. – Уже восьмой час, нам пора выезжать.

– Ни за что.

Им нужен кофе. А как же мангу с луком, о котором они мечтали с тех пор, как приземлились?

– Кухарка еще не пришла. Мы остановимся позавтракать по дороге, – обещает Альма.

Сестры неохотно начинают одеваться, недовольно бормоча себе под нос.

– Это не годится. – Альма накладывает вето на удобные туники, футболки и свободные штаны для йоги, которые они надевают. Если они хотят, чтобы банковский служащий обратил на них внимание, а уж тем более раскрыл информацию, им нужно выглядеть как доминиканские доньи. – У нас, доминиканцев, есть детектор важных шишек, очень чувствительный к классу: золотые украшения, брендовая одежда, мобильные телефоны последнего поколения и много гонору. – Уж Альма-то знает. Она живет здесь уже год.

Ее сестры обмениваются косыми взглядами. Это должно было случиться. Альма превращается в одну из них. Альме не обязательно спрашивать, кто такие «они», «не одна из нас» – само по себе достаточное оскорбление.

– Я оборотень, – признает Альма. – Это профессиональный недостаток. Слышали когда-нибудь об отрицательной способности?

Как она часто говорила своим студентам, цитируя Джоан Дидион, писатели «всегда кого-то предают». «Чтобы докопаться до высшей истины», – добавляла Альма, чтобы не показаться стервой, готовой подставить родную бабулю. По мере того как ее собственные способности ослабевали, а акции ее популярности стремительно падали, Альма начала терять веру в это хамелеоноподобное качество, отчасти из-за разочарования в своем ремесле. Но быть несколькими людьми одновременно вошло у нее в привычку.

Ее сестры вздыхают.

– Избавь нас от лекций. Сейчас слишком рано для Джоан Дидион.

И когда же Альма наконец поймет, что они не ее студентки?

– Слушайте, если вы не хотите в этом участвовать, я поеду одна. – Альма берет свою сумочку и достает ключи, повторяя ультиматум их матери, которая грозилась, что угодит в Бельвю, если они будут плохо себя вести. – Но потом не просите рассказать вам о том, что я узнаю. Я сохраню тайну папи до гробовой доски.