Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 40)
– Кто сказал, что мы не хотим с тобой ехать? – Ее сестры ускоряют темп и переодеваются в черные наряды, которые все они в последнее время возят с собой в чемоданах. Такое впечатление, будто стоит им отправиться в поездку, как кто-нибудь из la familia[406] непременно умирает.
Альме грустно от мысли, что, хотя их детство далеко позади, трюк мами все еще срабатывает.
Они заезжают в «Криспи крим» и покупают большие стаканы кофе и пакет с выпечкой.
– Не могу поверить, что мы проделали такой долгий путь до Доминиканской Республики, чтобы есть еду из первого мира, – ворчит Ампаро, откусывая от своего рулета с джемом.
– По крайней мере, это рулет с джемом из гуавы, – подлизывается к ней Альма. – К тому же американцы умеют обслуживать быстро. Доминиканцы славятся своей медлительностью. Вы не просто заказываете, а приходите в гости.
Уж ей ли не знать. Она здесь уже целый год…
– Еще раз это скажешь, и меня вырвет в твоем пикапе, – угрожает Пьедад. Ее уже укачало на заднем сиденье, куда они забрались вдвоем с Консуэло. – И, между прочим, ты здесь всего десять месяцев. – Она начинает подсчитывать.
Они поют старые походные песни, затем переходят к гимну Доминиканской Республики, но бросают его, едва начав, поскольку никто из них не знает слов дальше первых двух строк. Потом берутся за композиции из «Вестсайдской истории» и «Гамильтона». Ни одна из них не может похвастаться приятным голосом. В качестве не слишком тонкого намека Альма включает радио. Но и эта альтернатива ничуть не лучше: прерываемая помехами бачата, хип-хоп, рок или диктор, передающий новости в пафосном стиле, который всегда кажется сестрам пародийным.
«Мы скоро приедем?» – постоянно спрашивают они, как уставшие дети в автомобильной поездке.
Спустя два часа и полдюжины споров они въезжают в маленький городок, известный как место, где Дева Мария Альтаграсия явилась девочке в апельсиновой роще. Центральная разделительная полоса проспекта засажена апельсиновыми деревьями. Витрины магазинов пестреют изображениями Пресвятой Девы. В ее честь названы улицы, школы, клиники, бильярдная. Повсюду вывески с ее именем, городская версия мемориальных табличек в отелях и барах: здесь спал Джордж Вашингтон, здесь допился до смерти Дилан Томас. Здесь произошло явление La Virgencita.
Банк – единственное современное здание в квартале деревянных касит. Из-за большого панорамного окна с односторонним зеркальным стеклом оно выглядит так, словно на нем надеты солнцезащитные очки. И это вполне уместно: солнце уже ослепительно яркое, а ведь еще только начало десятого. Сестры находят место для парковки прямо перед входом. Вооруженный охранник, стоящий снаружи, кивком пропускает их, не проверяя документы: их нарядная одежда и белая кожа являются достаточным доказательством того, что они вправе находиться там, где водятся деньги. Что же до пикапа старой модели, то здесь не столица. Любое транспортное средство повышает статус человека. Удивительно только, что его водит женщина.
В вестибюле тихо, если не считать гудения кондиционера и, время от времени, телефонного звона. Их операционистка, которую, согласно бейджику, зовут Мириам Альтаграсия Пичардо, одета в банковскую униформу – мягкий коричневый костюм в тон ее коже и белую блузку, – а на шее у нее висит крошечный золотой крестик.
– Buenas[407], – приветствует она их. – Para servirle[408].
– Вы говорите по-английски? – сразу переходит к делу Пьедад. На своем родном языке она менее уверена в себе.
– Lamentablemente, no[409], – вежливо отвечает Мириам без тени возмущения в голосе. Но, по сути, с какой стати доминиканка у себя же на родине должна учить язык случайной клиентки?
– Давай я с этим разберусь, – вмешивается Альма.
– Конечно, ты же у нас эксперт, – ехидно говорит Пьедад.
– Она живет здесь почти год! – подхватывают Консуэло и Ампаро.
– Десять месяцев, – снова поправляет Пьедад.
Альма более-менее правдиво объясняет Мириам, что им нужно. У их отца, Мануэля Круза, есть здесь счет. Он недавно умер, так что они закрывают счет. Но с него автоматически осуществляются ежемесячные выплаты, и они, его дочери, хотели бы их продолжить, но им необходимо знать имя получателя отцовских щедрот.
Мириам переводит взгляд с одной из них на другую. На обучении, которое она прошла только недавно, такой запрос не рассматривался.
– Это копии cédula[410] и паспорта нашего отца и свидетельство о его смерти, а вот мой паспорт и водительские права. – Альма выкладывает на стойку доказательства. – А этот последний документ удостоверяет, что я являюсь его доверенным лицом по таким вопросам.
Lamentablemente, Мириам не знакома данная юридическая форма:
– Нам придется подождать моего руководителя.
Альма, разумеется, понимает. Но они ведь не просят внести никакие изменения. Они всего лишь хотят узнать имя и контактные данные человека, получающего ежемесячные выплаты. Ничего больше.
Мириам колеблется, а затем повторяет свою стандартную фразу:
– Я не имею права раскрывать эту информацию без разрешения.
– Но это наш счет, наш отец умер, мы его наследницы!
Кто сказал, что Пьедад не может постоять на своем по-испански?
– Comprendo[411], – говорит Мириам. У нее у самой всего месяц назад умер отец. У нее болит сердце за людей, потерявших своих отцов. Но все-таки она не хочет потерять работу.
– Мы такого не допустим, – заверяет ее Ампаро.
Мириам это не убеждает.
Альма привезла с собой волшебное средство – вырезку из национальной газеты. Брава хотела привлечь внимание к своим работам, выставленным на cementerio[412], и заманила репортера посетить «новый сад скульптур», добавив, что этот проект – детище Шахерезады. В газете вышла большая статья, сопровождаемая старой фотографией Альмы, получающей медаль из рук президента США: «Знаменитая доминиканская писательница возвращается на родину», – гласил заголовок. Желая казаться скромной, Альма протягивает вырезку своим сестрам, чтобы те передали ее сами. «Можно с улыбкой вечною злодеем быть»[413]. Пусть ее сестры хвастаются.
Глаза Мириам округляются. Она смотрит на фотографию, потом на Альму, потом снова на фотографию.
– ¿Usted?[414]
Альма застенчиво улыбается.
– Я была бы очень признательна вам за помощь.
Мириам оглядывается через плечо: в кабинете ее руководителя еще темно, счет с ежемесячными списаниями отображается у нее на экране, все данные совпадают. Она быстро записывает имя.
– Я не уполномочена разглашать информацию о счетах клиентов, – громко говорит она, украдкой протягивая Альме записку. Она тоже умеет злодействовать с улыбкой.
– De acuerdo[415], – говорит Альма, пряча бумажку в карман.
– Могу ли я вам еще чем-нибудь помочь? – снова забеспокоившись, спрашивает Мириам.
– Нет, спасибо, – хором отвечают сестры в момент редкого единения.
На улице они разворачивают записку. Монастырь сестер Скорбящей Матери?! Неужели Мириам их все-таки обманула?
– Звучит как выдумка, – качает головой Консуэло.
– Вовсе нет, – смеется Пьедад. – Она нас раскусила. Мы и впрямь сестры скорбящей мами!
Альма подходит к охраннику банка. Не знает ли он, где находится las Hermanas de la Madre Dolorosa? Да, конечно. Он называет это место hospicio.
Серьезно? Дом престарелых в этой стране? Мами и папи говорили, что в их культуре такое не принято.
– Может, он для старых монахинь? – предполагает Ампаро.
Приют, вытянутое одноэтажное здание в стиле ранчо, расположен на окраине. Спереди у него длинная галерея с дюжиной кресел-качалок, выходящая на дорогу: вероятно, главное развлечение здесь – это наблюдать за проходящими мимо машинами, пикапами и ослами, груженными мешками с апельсинами.
В галерее никого нет, монахини молятся, или чем там еще они занимаются в этот ранний час. Входная дверь открыта, но перегорожена складным барьером, похожим на ворота безопасности, защищающие малышей от падения с лестницы. Ко входу приближается пожилая монахиня в полном облачении, белой камилавке, покрывале на голове и с пушком на лице.
– Ave Maria[416], – приветствует она их.
– Buenos días…[417]
Как правильно обращаться к монахине по-испански? Альма забыла. Она представляет себя и своих сестер, а затем спрашивает, как зовут старую монахиню. Sor[418] Кориту приводят в восторг их красивые благочестивые имена.
– Мы дочери Мануэля Круза, – объясняет Альма.
Их отец ежемесячно делал пожертвования в пользу hospicio. Но теперь, когда он умер, юристы закроют его счета.
– Ay, sí, Manuel Cruz, Qué en paz descanse[419]. – Пожилая монахиня прикасается к лицу каждой из них, как будто хочет вытереть слезы, которые застилают только ее глаза. Она напоминает Альме добрую sœur[420] Одетту из ее неудавшегося романа о Бьенвениде. – Такой хороший человек, – вспоминает монахиня. В течение многих лет он выплачивал одной из их подопечных щедрое пособие, которое позволяло сестрам покрывать расходы по содержанию их дома. – Многие наши viejitos[421] очень бедны. Мы так благодарны. Нам будет не хватать его помощи. Хотя Господь, конечно, поможет.
– И мы тоже, – говорит Ампаро. Ее сестры согласно кивают.
– Мы просто хотим встретиться с этой женщиной, которая явно много значила для нашего отца. Когда умирает кто-то из наших стариков, у нас остается так много вопросов. Поэтому-то мы и приехали, – признается Альма, для разнообразия – искренне. – Мы больше не можем попросить папи познакомить нас или рассказать, почему он решил ей помочь.