Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 24)

Машина хлюпает по раскисшим дорогам, воет ветер, в окна бьет дождь. Мы переезжаем вброд несколько рек, и пол заливает водой. Впоследствии я буду вспоминать об этой грозе как о предвестии того, что меня ждет горе. Пока же я самая счастливая девушка на свете. Я потеряла все, но обрела драгоценную жемчужину – любовь Эль Хефе.

При упоминании о жемчужине Филомена резко просыпается. «Сейчас же остановитесь, пока и вы тоже не потеряли свою жемчужину!» – хочет сказать она.

Но донья Бьенвенида не может остановиться. Ее история – бурная река, выходящая из берегов, разливающаяся слезами, стекающими по гипсовому лицу, и теперь уже Филомена гладит надгробие, бормоча: «Ya, ya»[280].

Перла

Перла сидит в камере в Нуэва-Йорке и ждет, что будет дальше. Ей все равно. Большинство других женщин темнокожие: помимо нее, светлая кожа здесь только у одной латиноамериканки и двух белых американок, крупных и развязных. Не в силах больше выносить их издевательств, Перла огрызается: «¡Putas Americanas!»[281] Та, что с вьющимися бежевыми волосами и татуировкой в виде змеи, обвивающей ее левую руку и облизывающей языком ее шею, понимает это неправильно: «Чертовски верно, она чистокровная американка!» Перла сплевывает на пол в качестве перевода. Женщина отшвыривает Перлу к стене, а ее подруга в придачу добавляет несколько пинков. Перла теряет сознание.

Она приходит в себя в лазарете с перевязанной головой, раскалывающейся от боли. Стоит ей окрепнуть, как ее помещают в карцер за нападение на другую заключенную.

Перла могла бы рассказать своему адвокату, что именно произошло. Но она уже приняла решение. Полицейские, которые задержали ее, когда она пыталась купить в кассе билет в Доминикану, монотонно зачитали ей права и повторили их по-испански: она имеет право хранить молчание.

Когда ее попросят дать показания, она будет хранить молчание.

Когда начнется судебный процесс, она не будет защищаться. Она не скажет, что больше всего на свете хочет обменять свою жизнь на жизнь того маленького мальчика. Если она когда-нибудь снова увидит Тесоро, то не станет его упрекать и не бросит ему в лицо, что он сам во всем виноват.

Она будет хранить молчание.

Адвокат, которого нанял Пепито, сообщает Перле, что ей повезло: в Нью-Йорке отменили высшую меру наказания. Даже если ее признают виновной, казнь ей не грозит. Но Перла молится, чтобы смерть наступила поскорее. В лазарете она оглядывается в поисках чего-нибудь, чем можно было бы воспользоваться. Персонал бдителен: с пустых коек снято белье, нигде не видно ни острых предметов, ни лекарств, ни даже ручки.

Пепито навещает ее и объясняет дальнейшие шаги. Адвокат добивается ее депортации. Филомена Альтаграсия Моронта так и не стала гражданкой США, а грин-карта ее не защищает: постоянные жители, совершившие преступления против нравственности, могут быть подвергнуты процедуре высылки.

– В этом тебе тоже повезло, – говорит Пепито. На родине, где закон более снисходителен к преступлениям на почве страсти, мамите будет легче. С помощью наличных можно потянуть за ниточки, сплести их в прочную веревку и вытащить мамиту из пропасти, в которую она упала.

Но единственная веревка, которая нужна Перле, – эта петля на шее. Она терзается из-за того, что натворила. Ее словно преследует рой шершней, и у всех у них лицо маленького мальчика. Она постоянно трясет головой, пытаясь их отогнать. Никто не может ее спасти. Она уже проклята.

Она не может перестать думать о той истории из книги, по которой Пепито учил ее читать. Человека, убившего собственную мать, преследовали мстительные духи. Разве убить ребенка и его мать не еще хуже?

– Мамита, мамита, помни: ты больше, чем твой худший поступок, – увещевает ее Пепито.

Где мальчик научился так говорить? Чудесные слова на верхней полке, до которой Перла не может дотянуться, чтобы воспользоваться их прекрасным утешением. Вероятно, их он тоже почерпнул из какой-нибудь книги.

– Это еще не конец, мамита. Te lo prometo[282]. – Как будто кто-то может такое обещать.

Перла смотрит на сына взглядом, который без слов выражает ее любовь.

Бьенвенида

Через три года после нашей свадьбы Эль Хефе становится президентом, и мне приходится взять на себя роль primera dama[283] с целым рядом официальных обязанностей. Меня в сопровождении Хоакина часто приглашают председательствовать на многочисленных торжественных мероприятиях, где я подменяю нашего занятого Хефе. В газетах меня называют великолепной первой леди. Я устраиваю бесконечные приемы и ужины, никогда не смеюсь слишком громко, не высказываю своего мнения и никоим образом не компрометирую мужа. Я утверждаю меню, расставляю цветы, сервирую стол, решаю, куда усадить каждого гостя, – словом, слежу за тем, чтобы все были довольны. И прежде всего мой Хефе, центр моей жизни.

Я осваиваю этот второй язык всех преданных жен. Я замечаю на лице мужа малейшие намеки на недовольство – приподнятую бровь, натянутую улыбку – и действую соответственно. На фотографиях того времени я стою позади своего Хефе, и мое лицо сияет любовью. Возможно, это звучит самодовольно, но я уверена, что становлюсь более привлекательной. Мне помогают превосходная швея, которая знает, какие фасоны лучше всего подходят к моей плотной фигуре, и стилистка, которая укладывает мне волосы и творит чудеса с кремами и косметикой. Не то чтобы я заботилась о том, чтобы привлечь чей-либо интерес, кроме интереса моего мужа.

После успешных мероприятий мой Хефе часто хвалит меня: «Ты оправдываешь свое имя, Бьенвенида».

Когда с официальным визитом прибывает американская первая леди, я делаю все возможное, чтобы она чувствовала себя желанной гостьей. «За каждым успешным мужчиной стоит хорошая женщина», – хвалит она меня моему Хефе. Ей ли не знать, ведь она путешествует по миру вместо своего мужа, больного полиомиелитом. Вот почему он не смог приехать лично, объясняет она, но она даст ему хороший отзыв. Хефе ловит мой взгляд и подмигивает.

Время от времени до меня доходят слухи. Матери просят о помиловании своих сыновей, брошенных в тюрьму. Семьям требуется помощь, чтобы покинуть страну. Я стараюсь смягчить Хефе своим влиянием. Но другие, корыстолюбивые холуи, в том числе, стыдно признаться, и мой кузен Хоакин, подстрекают его ко все более жестким мерам. Я втихомолку делаю все, что в моих силах, и часто отправляю этих просителей к своим родителям, которые, как я знаю, им помогут.

«У тебя слишком мягкое сердце, Бьенвенида», – иногда жалуется Эль Хефе, раздраженно хмурясь.

«Я всего лишь хочу защитить тебя, мой Хефе. Ты же знаешь, я жизнь за тебя отдам».

Но есть кое-что, чего я не могу ему дать, – наследник. Моя проблема не в бесплодии, я раз за разом беременею, но через несколько месяцев у меня случается выкидыш.

В моих покоях в президентском дворце сменяют друг друга специалисты. Они назначают всевозможные методы лечения: вагинальное спринцевание, щадящую диету, спокойный режим, никаких выездов в свет, приемов, публичных выступлений. Меня раскармливают, пичкают лекарствами и народными средствами. Моя горничная, которая воображает себя curandera[284], готовит мне чаи – ромашковый, кампешевый, té de San Nicolás[285]. Для изгнания демонов, мешающих мне выносить ребенка, приглашают сантеру. За всем, что я делаю, тщательно следят. Я начинаю чувствовать себя узницей в золотой клетке. В редкие визиты моего Хефе я плачу в его объятиях, что только отталкивает его. Никому не разрешается посещать мои покои без его дозволения – как мне говорят, для защиты моего здоровья и жизни. У Эль Хефе так много врагов.

Единственным исключением является Хоакин, который регулярно заходит ко мне в своем новом качестве правой руки Эль Хефе – должность, которой он обязан моему представлению и рекомендации, а также своей собственной хватке и хитрости. Он держит меня в курсе событий, как надежная сорока, приносящая новости. Ходят слухи, что у Эль Хефе роман с ревнивой и властной женщиной, такой же волевой, как и он сам. Она серьезная соперница, Эль Хефе не просто развлекается, подобно всем мужчинам. Хоакин опасается за свое положение в случае, если я впаду в немилость.

Мой похоронный звон раздается, когда эта любовница рожает сына.

Филомену пробирает дрожь. Близится вечер. Солнце стоит низко в небе, отбрасывая за каждую могилу странные тени. Скоро стемнеет, впереди безлунная ночь. Но Филомена не может уйти, ее удерживает щемящая надрывность голоса. Она тоже хотела маленького мальчика. Она тоже потеряла своего Пепито.

Бьенвенида продолжает свой рассказ, не обращая внимания на настроение и молчаливые размышления смотрительницы. Она тоже во власти своей истории.

– Однажды Хоакин приходит с хорошей, по его словам, новостью. Его голос полон напускного воодушевления, но слова противоречат напряженному выражению его лица. «Человек, который прежде всего спасет самого себя» – так охарактеризовал его писатель, о котором я упоминала. Я все больше и больше ощущаю в его теплом отношении ко мне некоторую отстраненность. Хоакин сообщает, что мне предстоит отправиться в Париж и показаться всемирно известному репродуктологу.

Моя первая реакция – прилив счастья. Наконец-то я получу Эль Хефе в свое распоряжение! Мы сможем возродить нашу любовь, пересекая океан и любуясь закатом с палубы корабля. «Когда мы отплываем?» – спрашиваю я Хоакина, как наивная девочка, каковой все еще остаюсь в глубине души.